Толлак, который Ингеборги - Туре Ренберг

А летом того же года пошел я как-то вечерком прогулять Билли, и мы забрели к старым руинам, есть тут у нас такие. И вдруг вижу – сынок с водопада. В недобрый час ты меня встретил, подумал я.

Все случилось быстро. Когда он поравнялся со мной, я сделал шаг вправо. Сжал кулак и врезал ему, он упал.

У Оддо какие-то неполадки во рту.

– Оддо, – сказал он.

Он не мог произнести свое имя так, как все, а только как сам его слышал.

– Попробуй сказать Т, – предложил я.

– Д, – ответил он.

– Ну еще разок, – настаивал я. – Т. И никто не будет дразнить тебя.

– Дразнить? – переспросил Оддо.

– Да, – кивнул я. – Тебе надо уметь постоять за себя. А для этого надо правильно произносить свое имя.

Оддо не научился произносить свое имя правильно, но пользовался им постоянно.

Стоя в очереди в магазине, он говорил Оддо в магазине.

Идя вниз по дороге в деревню, он сообщал Оддо идет по дороге.

Когда мы ловили форель у водопада, он говорил Оддо бросил каждый раз, как закинет мормышку.

Время шло, он взрослел по-своему, и я отстал от него. Оддо так Оддо.

С лица он бледный, у него мягкие ладони и испуганные глаза, и он устроен не так, как другие люди. Он проводит дни в сарае. Возится с сетью. Я вижу его каждый день, забочусь о нем, кто он, я по-настоящему не знаю, но я его люблю.

Я такой человек, что временами должен пить.

Что-то на меня находит, наваливается, давит сильнее, сильнее и одолевает меня. Что оно такое, я не знаю. Только чувствую, как особым образом сводит шею и затылок, хотя сам я ничего не сжимаю. И что зубы стиснуты, я тоже чувствую, но стискивать их не собирался. Смотрю на свои руки, вижу тяжелые кулаки, но я не просил пальцы сжиматься в кулак.

Ингеборга, держись подальше, не встревай, обычно говорил я, когда на меня с гиканьем катило это не пойми что.

Ингеборга и не встревала, а я уходил в горы, в старую отцовскую хижину. Он после войны построил маленький домик в изножье западного склона Стурескарет, потому что был уверен – на нас вот-вот опять нападут. Он построил хижину сам, своими руками. В одиночку, отвергнув любую помощь. Впервые он показал мне ее, когда я был еще совсем ребенком. «Видишь хижину? – спросил он, показывая на нее пальцем. – Когда начнется, прячься здесь. Отсюда всю долину видать. Запрись внутри и отстреливайся. Они будут карабкаться наверх, а ты стреляй их, одного за одним».

А ты можешь бросить пить ради меня? – говорила она.

Я нет, не мог.

В первые годы, когда мы с моей Ингеборгой только сбежались, я много куролесил. По-разному. Мне кажется, я не сразу приспособился к новой жизни. Не сразу узнал, что женщинам надо. Поэтому от меня было много шума. Много грязи. Я пил дома.

Идея продолжать в том же духе была не самой светлой. Дети маленькие, им все это не нравится, Ингеборге тем более. И я стал уходить в хижину. Брал с собой выпивку и Билли, добирался до места и пил, два, три, четыре дня. Блевал на камни. Палил из ружья. Ломал вещи. А потом оно проходило, и я возвращался домой к Ингеборге.

Бутылек стоит в шкафу. Я уже несколько раз подходил к нему. Останавливался, тянулся открыть дверцу. Но нет, сегодня мне никак-никак нельзя.

Есть во мне ярость бешеная эта.

– Толлак, тебе нужна профессиональная помощь.

Так заявил мне родной брат.

Мы стояли на снегу, на лесопилке. Тогда она еще процветала, давала деньги, от покупателей отбою не было, значит, десятки лет назад. Я покупал у лесоторговцев бревна, шкурил их, обрубал сучья – и пускал под пилу, и так неделя за неделей, работа была всегда.

– Толлак, – начал Ларс Оге, шагнул ко мне и продолжил:

– Мы смотрим на вещи по-разному.

– Да, – сказал я.

– Но я говорю это тебе как брат. Как человек, которому твоя судьба не безразлична.

– Угу.

– Тебе нужно обратиться за помощью.

Я пнул ногой снег, я отвернулся, но он не затормозил, он решил выяснить отношения.

– Тебе надо поговорить со специалистом. Тебе смогут помочь. Тебя научат контролировать свое бешенство.

Я снова пнул снег. Но Ларс Оге и не думал затыкаться.

– У отца была та же проблема, – сказал он.

– И у деда.

– Пора нашему роду с этим заканчивать.

– И есть специалисты, они тебе помогут.

Он шагнул ко мне еще ближе.

Я стянул рукавицу, бросив на землю все, что держал в руках: карандаш и складной метр, схватил Ларса Оге за подбородок и спросил, кем он себя воображает вообще-то.

– Совсем сбрендил? Ты чего творишь? – крикнул он и вырвался.

Я смотрел в удаляющуюся спину Ларса Оге. Он спустился вниз, к нашему дому. Зашел внутрь и тут же вышел вместе с женой. Они сели в машину и уехали. Я достал из снега карандаш и метр, натянул рукавицы и пошел к циркулярке, к штабелю свеженапиленной вагонки и шпона.

Прошло восемь лет, прежде чем я в следующий раз увидел брата и его жену. Ингеборга, родная моя Ингеборга, сказала:

– Прогорклая в тебе кровь, Толлак.

Она была права.

В моей семье таких много. Порченых. Все друг с другом на ножах. Вечные распри.

А у Ингеборги в семье такого нет. Они из другого теста.

Хотя – против меня они ополчились, это да. Отказались иметь со мной дело, не приняли.

Это случилось несколько недель назад. Я пожарил две форели из нашего с Оддо осеннего улова. Снял сковородку с огня, отставил в сторону и вышел во двор. Крикнул Оддо, чтобы шел обедать, я его всегда так зову к столу, но он не вышел на мой зов и вообще не откликнулся. Хотя обычно кричит в ответ «да, иду» или как-то коротко отвечает, а потом через минуту или две вправду выходит из сарая или где он там был. Часами Оддо не пользуется. Во времени он так и не разобрался. Мы и сами ему объясняли, и в школе тоже, но не вышло. Потом, когда вырос, он и сам делал попытки одолеть время, но не одолел. И я отступился. Зачем Оддо переделывать, он такой, какой есть, что ж теперь. Я снова покликал его – ноль ответа. Заглянул в его комнату, где он теперь отказывается жить, – никого. Сходил