Накладная на Тень - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— Задача, — сказал я в темноту. — Оно войдёт. Ты ждёшь, пока оно пройдёт мимо тебя к прилавку. Потом берёшь и несёшь в щитовую. В люк. Не раньше, чем пройдёт. Поняла?

Из тени кивнули. Я понял это по тому, как голубое моргнуло два раза.

— И последнее, — я повернулся к стеллажу за спиной. — Толик.

— Я весь внимание, командир! — банка развернулась ко мне сама, рассол плеснул. — Чё делать? Давай я с ним побазарю, я умею, я на районе всех знал!

— Ты шумовая граната.

— В смысле?

— В прямом. Когда оно будет внутри, ты орёшь. Всё, что знаешь. Громко, обидно, не останавливаясь. Чтобы оно смотрело на тебя, а не в коридор.

Толик задумался. Это было видно: брови сошлись, глаза остановились.

— То есть я буду оскорблять неизвестного крупного мужчину, — сказал он наконец, — из банки. Без рук. При том что он уже злой.

— Да.

— Денчик, это самое честное задание за всю мою жизнь. — он сплюнул сквозь зубы, слюна поползла по стеклу изнутри. — Поворачивай меня к двери, я разогреюсь.

Я развернул банку. Выключил верхний свет в зале, оставив только прилавок и красноватый дежурный над дверью. Потом подтянул к себе терминал, открыл окно с видеотрансляцией фасадной камеры и врубил аномальный режим.

Картинка не изменилась, но туман на ней стал прозрачным, как мутная вода, в которой включили фонарь. И в этой воде ходили фигуры.

Красные. Тёплые по контуру, как на тепловизоре, но очертания были неправильные: слишком длинные руки, слишком много суставов, у одного вообще не было головы, её заменяло что-то вроде высокого стоячего воротника. Они двигались по Веретейскому тупику так, как ходят люди в три часа ночи по спальнику: по делам, в свою сторону, не глядя по сторонам.

Один тащил что-то похожее на мешок. Двое шли вместе, медленно, как после смены. Обычная ночная жизнь, которую я никогда не видел целиком, только по одному, через окошко.

Таймер над картинкой показывал 41:17.

И тут один из них остановился.

Красная фигура у самых гаражей застыла посреди шага. Повернула бесформенное нечто, которое у неё было вместо головы, медленно, как антенну. В сторону козырька. В сторону чашки, от которой на картинке поднималась тонкая белая ниточка пара.

Потом остановился второй. Через пять секунд третий, у самого сквера, дальний, крупный, с руками до земли. Он тоже повернулся и сделал шаг.

Я почувствовал, как Лера под прилавком перестала дышать. Как за «Дошираком» кто-то рыжий вжался в стеллаж. Как в коридоре в темноте дважды моргнуло голубое. Толик за спиной втянул воздух, которого у него не было, и прошептал, как будто кто-то снаружи мог услышать:

— Денчик. А если их будет несколько?

Я не ответил. Лишь молча смотрел, как красные силуэты в тумане один за другим отрываются от своих дел и идут на запах. Первый уже пересёк трамвайные пути. Второй спускался с горки от гаражей. Третий, большой, не торопился, но шёл ровно и не сворачивал, и у него под ногами, я видел это на экране отчётливо, туман расступался.

Первая фигура пересекла трамвайные пути и пропала с картинки, потому что камера смотрела на фасад под углом, а не вдоль улицы. Я перевёл взгляд с монитора на ночное окошко и успел подумать, что тридцать восемь минут по часам деда это ровно столько, сколько идёт одна пара без перерыва.

Потом в амбразуре возникло пальто.

Сначала именно пальто, а не человек. Грязно-бежевое, советское, из тех, что в девяностых доставали из шкафов и носили до полного истирания. Застёгнуто до подбородка на все пуговицы, а подбородка я поначалу вообще не увидел, потому что воротник был поднят. Пальто подошло вплотную к бронестеклу и остановилось, и по тому, как оно стояло, было понятно, что сшили его на кого-то другого. Плечи висели. На уровне талии ткань странно горбилась, будто туда засунули сложенный зонт или второй комплект ключиц.

Лицо показалось над воротником через секунду. Оно было почти правильным, как рисунок человека по памяти. Нос есть, глаза есть, рот в нужном месте. Только всё это чуть поплыло вниз, как воск на свечке, которую оставили у батареи. И глаза сидели глубже, чем надо, в тени, которой свет с козырька не доставал.

— Открой, — сказало лицо.

Голос пришёл не через стекло, а откуда-то изнутри моей головы, как объявление в электричке. Слово было правильное. Интонация нет: оно сказало «открой» так, как говорят «следующая станция».

— Продавец. Я. Покупать? Хочу. Покупать.

Вопросительный знак стоял не на том слове. Чашка на лотке стояла прямо под его подбородком, парила, и оно не смотрело на неё. Просто стояло и ждало, как будто стояло здесь всегда.

Я скосил глаза на терминал. На экране контур гостя был ярко красным, намекая на его насквозь аномальную природу.

Под этим мигал таймер. Тридцать семь двадцать.

Я сверился с Правилами

ВРЕМЕННЫЙ РЕГЛАМЕНТ. ДЕЙСТВУЕТ С 23:00 ДО КОНЦА СМЕНЫ.

В связи с торговым эмбарго кассиру запрещён отпуск любого товара, включая спички, представителям следующих контрагентов.

ПРОМТЕХ (кафедра, лаборанты, чертёжники, абитуриенты).

Приметы на сегодня: запах мела, графитовой смазки и аудиторной скуки. При разговоре не смотрят в глаза, оценивают угол наклона подбородка.

Метод: «незамкнутая цепь». Контрагент намеренно не договаривает заказ («Мне пачку синего…», «Две бутылки светлого и…») и держит паузу, глядя на кассира. Кассиру инстинктивно захочется договорить за него.

ПРАВИЛО: не договаривать. Молчать либо перебить посторонним вопросом. Договорив, кассир замыкает чужую формулу, после чего баланс недостачи кафедры списывается с кассы магазина, а отпуск товара становится обязательным вне зависимости от воли кассира.

Штраф: 10 000 ₽ за эпизод. Пять эпизодов за смену: перевод кассира на стипендиальное обеспечение (1 400 ₽/мес).

ОСОБНЯК (прислуга Сестёр, садовницы, посыльные).

Приметы на сегодня: пытаются перебить запах дешевизны (палёное масло, просроченный ладан из «Фикс Прайса»), под ногтями сухая тепличная земля с семенами. В глазах лихорадочный блеск, характерный для дофаминового голода.

Метод: «незакрытый чек». В силу блокады полных сумм у контрагентов нет. В лоток кладётся мятая сотня, старинная пуговица, медная монета со словами «остаток завтра занесу» либо