Генерал Карамба - Алексей Птица
— Я не считал, но их много. Если считать только тех, кто приходит на праздники, то больше трёх тысяч. Если считать всех, кто верит, то вдвое больше. Но я не считаю, я не хочу, чтобы они думали, что важны числа. Важно только то, что они верят.
— А церковь? — спросил я. — Они не мешают?
Кан Эк усмехнулся, и в этой усмешке не было веселья.
— Церковь присылает миссионеров. Они строят часовни, учат детей, и говорят о Христе. Я не мешаю им и даже помогаю. Я даю им людей, которые могут переводить, я даю им место, где они могут собирать верующих. Но индейцы приходят к ним, слушают их, а потом возвращаются ко мне. Они не понимают, зачем им чужой бог, когда у них есть свой, который говорит с ними на их языке, и миссионеры это видят. Они не жалуются, потому что боятся. Они знают, что если начнут жаловаться, то потеряют даже то, что имеют.
Я кивнул. Это было именно то, чего я хотел. Церковь думает, что контролирует ситуацию, а на самом деле она контролирует только то, что я ей позволяю.
— Что дальше? — спросил я.
— Дальше будет больше, — ответил Кан Эк, и в его глазах загорелся огонь, который я видел у людей, когда они знали, что их дело правое. — Скоро Кукулькан будет не просто культом в джунглях. Он будет верой всего Юкатана, ты только не мешай, и не торопи. Время работает на нас.
Я смотрел на него и понимал, что я теперь не один. У меня есть Кан Эк, у меня есть ишканхи, у меня есть люди, которые верят в меня. И этого достаточно, чтобы продолжать. Да, придётся постоянно искать компромисс между культом и церковью, но я не думал, что культ действительно захватит много людей. Скорее он преобразуется во что-то, что станет связующим звеном между древними верованиями и католическим христианством, и не более того.
Впрочем, так далеко я не заглядывал. Мне достаточно будет и того, что культ окрепнет за оставшиеся три года и даст мне мотивированных бойцов, что станут у меня и мечом, и щитом в деле победы над другими партиями. Битва будет жестокой, её можно и пересидеть, но тогда зачем я сюда попал? Нет, раз сказал «гоп», значит, надо и прыгать.
Я поднялся с камня, и Кан Эк поднялся следом. Мы стояли на вершине пирамиды, и ветер шевелил листья лиан, обвивших старые камни, а где-то внизу, в зелёной чаще, кричали птицы и шуршали невидимые звери. Я смотрел на Кан Эка и видел в его глазах то же, что чувствовал сам — готовность. Мы не говорили больше о культе, не говорили о церкви, не говорили о войне. Мы просто стояли и дышали одним воздухом, и этого было достаточно.
Потом я спустился по ступеням, и Пабло с Ах-Кимом уже ждали меня внизу. Мы сели на лошадей и поехали обратно, и я всю дорогу думал о том, что теперь у меня есть не только люди и оружие, но и вера. Не моя вера, я не верил ни в Кукулькана, ни в Христа, а вера тех, кто шёл за мной. А это будет посильнее любого оружия, именно вера разрушает города и страны, а не оружие в руках людей.
Глава 8 1909
Глава 8 1909
Я сидел в своём губернаторском кресле и задумчиво смотрел в окно, что выходило на открытый океан, думая о своём. Только что от меня ушёл человек Эскаланте, что настойчиво предлагал мне ввязаться в политическую борьбу за Юкатан. Я отказался, и вот почему.
Олегарио Молина через своего ставленника прочно держал весь штат в хенекеновой узде и не собирался ослаблять свою удавку. Всё дело в том, что я знал то, чего не знал Эскаланте, и дело не только в ценах на волокно, что падали с катастрофической скоростью.
Да, ещё в 1906 году за килограмм давали почти четырнадцать сентаво, в 1907-м уже двенадцать с небольшим, а к исходу 1908 года цена рухнула до девяти с половиной, потеряв почти семьдесят процентов от прежнего уровня. Когда в 1908 году стоимость упала до трёх с половиной центов за фунт, почти до порога убыточности, плантаторы, казалось, были готовы держаться до конца. Но я понимал, что это конец. Это агония системы, которая не сможет оправиться.
Кризис продолжался, цены падали, пеоны голодали, и их также продолжали нещадно эксплуатировать, как и раньше. В 1909 году на Юкатане стало остро не хватать кукурузы, и цены на неё поползли вверх. Но элита не собиралась ничего менять. Более того, она защищалась, оправдываясь тем, что без эксплуатации пеонажа невозможно было бы построить ни Федеральный дворец в 1908 году, ни рынок Лукаса де Гальвеса в 1909-м. Система, в которой более ста тысяч человек, майя, яки, и другие индейские племена, были привязаны к асьендам долгами, которые никогда не могли быть выплачены, считалась не только нормой, но и благом.
Я знал эту систему изнутри. Я видел, как рабочих запирали на ночь и охраняли, как зарплату выдавали не деньгами, а бонами, которые можно было потратить только в лавке хозяина. Я не вмешивался в ситуацию, потому что не мог этого сделать, без серьёзных последствий, как для себя, так и для всего Юкатана. Я только время от времени путём создания миссионерских медицинских пунктов совместно с католической церковью и, разумеется, за свой счёт, оказывал помощь ослабевшим от голода и болезни индейцам и переправлял их на свои земли.
Церковь в этих краях играла двойную роль. Архиепископ Юкатана в мае 1908 года торжественно посещал руины Уксмала, символически прикасаясь к древнему прошлому майя, а на церковных конгрессах обсуждалась необходимость «просвещения» индейцев через обучение их испанскому языку, грамматике и арифметике. Но за этой просветительской риторикой стояла та же эксплуатация.
Я помогал церкви, финансировал миссии, давал землю, но не позволял ей вмешиваться в мои дела. И она не вмешивалась, потому что доход от чикле, который шёл в её казну, был слишком хорош, чтобы задавать лишние вопросы.
Часть индейцев спасённых таким образом потом шли работать чиклерос, часть оставалась на моих плантациях, но режим труда и отдыха благодаря моим приказам выполнялся неукоснительно, хоть и с небольшими нюансами. За результат полагалась премия сверху оплаты, а уж, как и сколько работал желающий, я не вникал, но старался всё