Одна нить на два мира - Ева Росс

— Нет, — прохрипел король, глядя на свои стремительно дряхлеющие руки. — Нет, я — король, я — вечен, я…

— Ты вор, — сказал Кайрен, поднимаясь. Жар возвращался к нему — свой, не отнятый, впервые полностью свой. — Всю жизнь. Ты крал. У мира. У матери. У меня. — Он шагнул к отцу, и в золотых глазах его не было ни ярости, ни торжества. Только огромная, спокойная, выстраданная тишина. — А теперь у тебя отняли всё украденное разом. И осталось только то, что было твоим по-настоящему. — Он посмотрел на иссохшего старика в снегу. — Ничего. У тебя не осталось ничего, отец. Потому что ты никогда ничего не создал. Только брал.

Король Вейдрахан а'Драхан, проживший тысячу украденных лет, посмотрел на сына выцветшими глазами.

Он хотел что-то сказать. Может, проклясть. Может — впервые — попросить. Кайрен так и не узнал.

Век, которого король лишился, настиг его. Тело, которому давно пора было стать прахом, рассыпалось в снег — тихо, без огня, без грома. Так же тихо, как угасла когда-то та, кого он погубил.

Ветер развеял пепел.

И Кайрен остался стоять один над проталиной в снегу, где только что был сильнейший и худший из драконов, — сын, наконец свободный от отца, и от чёрной нити, и от страха стать им.

А потом он вспомнил.

— Александра, — выдохнул он.

И бросился к пещере.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Кайрен ворвался в зал Сердца мира и застыл.

Становая Нить сияла ровным, целым светом — впервые за века без единого разрыва, залеченная, живая. Мир был спасён. Он понял это сразу, всем существом дракона: сама ткань Аэртана вокруг перестала расходиться, выровнялась, задышала.

А у подножия Нити, в снегу света, лежала Саша.

Маленькая. Неподвижная. Погасшая.

— Нет. — Кайрен упал рядом с ней на колени. — Нет, нет, нет. Александра.

Она была почти прозрачной. Дар выпил её, как и обещал Ортен, — свёл Нить ценой всей её жизни, до капли. Кожа ледяная. Грудь не поднималась. А нить между ними — та золотая, что горела с первой ночи, — тускнела на глазах, угасая вместе с ней, потому что один конец её уже почти отпустил.

Кайрен прижал её к себе, влил в неё весь свой жар — и жар уходил в неё, не согревая, как в пустоту.

— Не смей, — прошептал он. — Ты обещала прийти. После. Ты обещала выбрать меня свободно. Ты не можешь уйти, не выбрав, слышишь?! — Голос его сорвался. — Ты не она. Ты не погаснешь, как погасла моя мать. Я тебе не позволю. Не позволю!

Шаги за спиной. Ортен, окровавленный, хромающий, спустился в зал — и увидел. Лицо старика исказилось.

— Она свела Нить, — прошептал он. — Спасла всё. И заплатила, как я боялся. — Он опустился рядом, коснулся Сашиной руки, и слёзы потекли по морщинам. — Прости, дитя. Прости, что не нашёл другого пути. Прости старого дурака…

— Способ, — Кайрен вскинул голову, и в глазах его горело безумное. — Ты сказал — она платит меньше, когда не одна. Когда есть узы, из которых черпать силу. Ты сам сказал! Замкнутые узы дают силу!

Ортен замер.

— Кайрен…

— Замкнутые узы, — повторил дракон лихорадочно. — Если замкнуть их сейчас — сила потечёт через нить. Из меня — в неё. Я отдам ей себя, как она отдала себя миру. Я удержу её, вытяну обратно…

— Ты не можешь. — Ортен схватил его за плечо. — Мальчик, послушай меня! Замкнуть узы — значит связать её навсегда! Без её согласия! Она без сознания, она не может выбрать! Ты сделаешь ровно то, чего вы оба клялись не делать, — то, что сделал с твоей матерью твой отец! Свяжешь её силой! — Старик задыхался. — И даже если это спасёт ей жизнь — она очнётся в клетке. В навязанных узах. Пленницей. Ты понимаешь, что ты предлагаешь?!

Кайрен смотрел на Сашу — угасающую в его руках, — и на лице его была мука, какой Ортен не видел за всю свою долгую жизнь.

Выбор. Настоящий, страшный. Дать ей умереть свободной — или спасти пленницей. Отпустить любимую в смерть, храня её свободу, — или предать всё, во что он верил, всё, что делало егоне отцом , ради того, чтобы она жила.

Кайрен закрыл глаза.

И Ортен увидел, как что-то ломается в драконе — окончательно, до самого основания.

— Я не могу, — прошептал Кайрен. И это были самые страшные слова, что он произнёс в жизни. — Я не могу дать ей умереть. — Он прижал Сашу крепче, склонился к её ледяным губам. — Прости меня, Александра. Прости. Возненавидь меня потом. Но живи. Живи, и ненавидь, и будь свободна уйти от меня, как только очнёшься, — только живи. — По его лицу текли слёзы. — Я нарушу обещание матери. Я стану на миг тем, кем клялся не быть. Ради тебя. Только ради тебя.

Он потянулся к золотой нити между ними, чтобы замкнуть её.

— Кайрен, СТОЙ! — закричал Ортен.

Но было поздно. Дракон коснулся уз, вложил в них всю свою волю, всю любовь, всю отчаянную готовность проклясть себя навеки, — и замкнул.

И мир вспыхнул.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Саша была в темноте — тёплой, тихой, окончательной. Ей было хорошо. Не больно. Она отдала всё и теперь могла отдохнуть. Где-то далеко звал голос, но он был снаружи, а она была уже почти вся внутри.

А потом темноту прорезал свет.

Не свет Нити — другой. Золотой, живой, знакомый. Он хлынул в неё по нити, что вела к нему, — сила, тепло, сама жизнь, льющаяся из того, кто был на другом конце. Кайрен. Он вливал в неё себя — не каплями, как раньше, а потоком, рекой, всем, что в нём было.

Замкнутые узы, поняла она сквозь туман. Он замкнул узы. Он спасает меня.

И в тот же миг она