Охотник на маньяков. Том 2 - Петр Алмазный
Иногда, правда, на него накатывало нечто вроде внезапного затмения. В такие моменты он убивал абсолютно трезвым, спонтанно. Именно так он лишил жизни свою последнюю жертву, девочку-школьницу. Она сидела с друзьями на берегу реки, и Ткач терпеливо дождался, пока старшие ребята уйдут плавать. После этого он схватил свою жертву, утопил и спрятал тело в воде под корягой. Цинизм ублюдка дошёл до того, что позже он явился на её похороны, изображая глубокую скорбь — девочка была дочерью его соседей. Но именно тогда он и допустил ошибку: случайный рыбак заметил его у реки рядом с детьми и рассказал об этом оперативникам. Сам Ткач потом, думая, что заметили его дети, сокрушался следователям, что надо было утопить и их тоже.
Всё это случилось в другой, старой версии реальности, думал я, наблюдая за ним сквозь можжевеловые ветви. В этой жизни я тебе, сволочь, так разгуляться не дам.
Ткач уверенным шагом пересёк территорию лагеря и направился в сторону села. Я бесшумно двинулся следом, выдерживая безопасную дистанцию. Вечер только начинался, на сельских улочках Лучистого было довольно людно. Ткач зашёл в местный сельмаг. Пока он был там, я набросил брезентовый плащ Михалыча, в качестве маскировки.
Вскоре маньяк вышел из магазина. Когда через пару минут он свернул на окраинную улицу, внутри у меня всё напряглось. Я пошёл следом, скрываясь за невысокими штакетниками и кустами сирени. Ткач приближался к крайним домам посёлка, за которыми уже начинались предгорья.
В одном из крайних дворов, за которыми начинались густые заросли, за низким забором возилась в огороде местная женщина. Ткач притормозил у калитки и заговорил с ней. Я подобрался ближе, оценивая ситуацию. Забор здесь был чисто символическим, а прямо за ним разрослись кусты шиповника. Я понял: если он нападёт прямо сейчас, она даже вскрикнуть не успеет. Он просто придушит её и затащит в заросли, а потом дальше, в горы. Или бросит прямо на грядках — а милиция традиционно повесит мокрое дело на первого подвернувшегося пьянчугу-соседа. Ведь в моей реальности за преступления Ткача без вины отсидели десять человек, а один покончил с собой в камере.
Не дожидаясь, пока станет поздно, я вышел из своего укрытия и зашагал по дороге прямо в их сторону. Заметив меня, Ткач оборвал разговор и быстро пошёл прочь, забирая круто вверх, к лесной тропе.
Я прошёл мимо двора, натянув капюшон, чтобы женщина не запомнила моего лица. Ткач на ходу пару раз оглянулся. Чтобы сбить его с толку, я свернул в узкий проход между дворами, делая вид, что возвращаюсь домой.
Но как только я скрылся из его поля зрения, то повернул обратно. Осторожно выглянув, я прибавил шагу. Обогнув холм по заросшей балке, я побыстрее рванул вверх по склону. Физическая подготовка Ивана не подкачала: дыхание не сбилось, а ноги резво несли тело вперёд по каменистой тропе. Я должен был обогнать маньяка и занять позицию на скалистом выступе над ущельем, которое приметил ещё днём.
Через десять минут я уже лежал на животе среди тёплых камней, скрытый густым можжевельником. Вскинув «Зенит», я навёл объектив на тропу внизу. На таком расстоянии оптика позволяла рассмотреть даже прыщи на лице Ткача.
Маньяк уже поднялся к границе леса и обнаружил моё первое «послание».
Он стоял посреди тропы, уставившись на ветку старой сосны. Там, застыв в безветрии, висел тот самый белый сарафан, который я незаметно стащил с верёвки в селе. Ткач медленно подошёл ближе. На его лице отразилось глубокое, почти карикатурное изумление. Он протянул руку, коснулся пальцами ткани, затем резко отдёрнул ладонь и испуганно завертел головой по сторонам.
И тут же его взгляд зацепился за вторую весточку — белую детскую майку, которую я закрепил выше по тропе, на кустах, прямо у входа в узкое скальное ущелье.
Ткач сделал несколько быстрых шагов в ту сторону, остановился и снова огляделся. На его лице теперь читалась полная растерянность, смешанная с нарастающей тревогой. На секунду мне показалось, что он сейчас развернётся и бросится бежать назад, к посёлку. Если он уйдёт сейчас — всё пропало.
Но я знал психологию этого зверя слишком хорошо. Пять лет он жил в полной уверенности, что он — гений криминалистики, не оставивший ни единого следа. А теперь кто-то как будто дразнил его, выкладывая перед ним символы его преступлений. Необоримое любопытство вперемешку с мистическим страхом погонит его вперёд. Он будет идти дальше.
Так и вышло, я не ошибся. Ткач мотнул головой и пошагал в ту сторону, где начиналось узкое ущелье.
Я поднимался по крутому склону холма, то и дело останавливаясь, чтобы поймать Ткача в объектив «Зенита». Маньяк двигался по дну ущелья медленно, переходя от одного моего «послания» к следующему. Сначала он изучил белый сарафан, затем наткнулся на детские вещи. Мне пришлось стащить их с бельевой верёвки в одном из сельских дворов. Поступок, конечно, был не самый благородный. Мысленно я успокоил себя: если бы хозяева знали, для чего понадобилась эта кража, они бы согласились, что это было необходимо.
Сразу за детскими вещами Ткач стал находить на ветках деревьев белые листы с напечатанными поперёк них тонкими полосками. Это были страницы из нотной тетради. За этой тетрадью мне пришлось специально смотаться на автобусе в Алушту. Едва успел в магазин канцтоваров до закрытия. Нотные листы — это тоже было чёткое, адресное послание. Свою вторую жертву, девочку-школьницу, Ткач убил, когда та возвращалась домой из музыкальной школы. Он забрал тогда её вещи, включая нотную тетрадь. Теперь эти белые листы, отчётливо заметные в быстро сгущающихся сумерках горной рощи, указывали маньяку дорогу. И он шагал по ним, послушный, словно пребывая под гипнозом.
Ткач уже ушёл к горам, теперь мы находились далеко от окраин Лучистого. Я контролировал его продвижение, следя за ним сверху и сам постепенно забирая левее, к намеченному месту.
И тут видимость резко пропала. На склон налетел плотный и холодный туман, местные называли его «хала». В районе Долины привидений это