Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

Перед лицом трудящихся классов России и всего мира, я обязуюсь носить это звание с честью, добросовестно изучать военное дело...

Я обязуюсь строго и неуклонно соблюдать революционную дисциплину...

Я обязуюсь воздерживаться сам и удерживать товарищей от всяких поступков, порочащих и унижающих достоинство гражданина Советской Республики, и все свои действия и мысли направлять к великой цели освобождения всех трудящихся.

Я обязуюсь, по первому зову рабочего и крестьянского правительства, выступить на защиту Советской Республики... и в борьбе за Российскую Советскую Республику, за дело социализма и братства народов — не щадить ни своих сил, ни самой жизни.

Если по злому умыслу отступлю от этого моего торжественного обещания, то да будет моим уделом всеобщее презрение и да покарает меня суровая рука революционного закона» (Там же. С. 125).

Другой элемент оппозиции составили те, кто принадлежал к внутренней большевистской иерархии. Как правило, эти люди стояли за централизованную власть и строгую дисциплину и в левых коммунистах видели безответственных смутьянов. Принципиально они ничего не имели против предложенной Троцким концепции новой армии, но бывший офицерский корпус вызывал у них сомнения. Одни подозревали, и не совсем безосновательно, что офицеры вступят в Красную армию с целью уничтожить ее изнутри, а другие ревниво отнеслись к тому, что их просили разделить недавно обретенное высокое положение с бывшими врагами. Ревность и подозрение смешались в сильном чувстве, которое выразилось в позиции ЦК партии. Даже соглашаясь допустить офицеров в Красную армию, большевики делали это с большими оговорками и то и дело давали волю сдерживаемым чувствам. Они окольным путем отвергали политику Троцкого, критикуя не принцип, но детали и исполнение.

Две эти противодействующие силы частично совпадали по своим взглядам, из них составился неопределенный альянс. Они заручились поддержкой комиссаров и командиров Красной гвардии и партизанских групп, обычных рабочих и унтер-офицеров, которые отличились в первые недели восстания, были окружены героическим ореолом и категорически не желали подчиняться царским генералам или какому-либо другому военному начальству.

Здесь был затронут и более широкий вопрос, касающийся отношения нового государства к ценностям дореволюционной эпохи, а также к интеллигенции, воплощавшей сумму идей, знаний и профессионализма, приобретенных при старом порядке. Этот вопрос имел важнейшее значение для всех аспектов жизни в Советской республике, но в военной области стоял необычайно остро. Среди большевиков и обычных рабочих бытовала сильная неприязнь к профессионалам, пользовавшимся при царе свободой и привилегиями, пока революционеры проводили свои лучшие годы в ссылках и тюрьмах. Они с возмущением услышали, что революция должна вернуть царских «лакеев» и «буржуазных филистеров» на прежние уважаемые и влиятельные места. Однако именно так и пришлось поступать, если советская власть не хотела расшатать основания своего же будущего, обрушив на интеллигенцию революционную месть. Без врачей, ученых и технических специалистов, которых и без того не хватало, без писателей и художников народ в конце концов опустился бы до уровня первобытного варварства, к которому он и так опасно приблизился. Поэтому в спорах о «специалистах» косвенно отразились споры о том уровне цивилизации, с которого нужно начинать «строительство» социализма. Троцкий неоднократно ставил этот вопрос в его широком контексте, а не только в отношении военной целесообразности. Он утверждал, что «культурное наследие», перешедшее в руки революции, надо хранить, совершенствовать и развивать, и, пока революция вынуждена защищаться, военный опыт и знания нужно считать частью этого наследия. Подобные увещевания занимают десятки страниц в его военных сочинениях и принадлежат как к военной, так и культурной истории советского режима.

Альянс групп, не согласных с политикой Троцкого, был тем более внушительным, что Ленин долго хранил молчание по поводу царских офицеров, хотя самым категорическим образом настаивал на внимательном и тактичном отношении к гражданским «специалистам». Военная организация партии, от чьего содействия зависело очень многое, была решительно настроена против политики Троцкого. Конфликт разразился, когда ее лидер Лашевич, член ЦК и близкий друг Зиновьева, публично заявил, что партия берет старых генералов только затем, чтобы «выжать их как лимон и выкинуть». Зиновьев выступал в том же духе, как будто вознамерившись уязвить офицерское чувство собственного достоинства и помешать попыткам Троцкого поставить их на службу советской власти³²⁰. Некий генерал Новицкий, добровольно объявивший о том, что готов служить большевикам, написал Троцкому открытое письмо, в котором отказывался сотрудничать, так как он не желает быть «выжатым и выброшенным как лимон». В ответ Троцкий категорически осудил нападки на офицеров. «Те бывшие генералы, — писал он, — хотя бы и консервативного образа мыслей, которые добросовестно работают в настоящих трудных и неблагоприятных условиях, заслуживают несравненно больше уважения рабочего класса, чем те лжесоциалисты, которые интриганствуют в разных щелях»³²¹.

Троцкий не просто торопился успокоить офицеров. Он искренне возмущался грубыми и оскорбительными выпадами Зиновьева и Лашевича. Даже по окончании Гражданской войны, когда необходимость в помощи царских офицеров отпала, он продолжал требовать, чтобы к ним относились с должным уважением. Он утверждал, что их нужно использовать даже после формирования нового офицерского корпуса, потому что ни одно цивилизованное и построенное на разумных началах общество не может позволить себе разбрасываться умелыми, знающими и заслуженными людьми. Он говорил от веры в нравственное величие революции, которое должно трогать даже людей консервативного воспитания, и гневно упрекал в малодушии тех большевиков, кто считал, что если человек когда-то был царским офицером, то он навсегда останется глух к призыву социализма.

Он сам старался внушить офицерам идею нравственного величия революции, омраченного ее бедствиями. Поэтому в некоторых его обращениях к офицерам содержится самая волнующая апология революции. Таков, например, отрывок из речи на открытии военной академии в 1918 году. По большей части речь была посвящена учебному плану академии, но в ней прозвучали слова, которые едва ли когда-нибудь слышали стены военных академий:

«Люди, непривычные к революции и ее психологии... могли с известным ужасом... глядеть на тот разгул и произвол анархии, который наблюдался на поверхности революционных событий. Но в этом разгуле, в явлениях самых отрицательных, когда вчерашний раб — солдат, попавший в вагон первого класса, срывал бархатную обшивку себе на портянки, в этом вандальском проявлении все же было пробуждение личности. Этот загнанный, затравленный русский крестьянин, которого били по физиономии, которого ругали самыми последними словами, попал в первый раз, может быть, в вагон первого класса, увидел бархат, а у него в сапогах были вонючие онучи, портянки, он сорвал бархат и сказал, что и он имеет право на кусок хорошего сукна или бархата. На второй, на третий день, месяц или год, нет,