Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный

— А мне гармонь жалко, — отрезал Кузя. — Ты под неё в горелых штанах до утра отплясывал, а теперь торгуешься.

Мухин открыл рот, собираясь возразить, но вдруг улыбнулся.

— Ох, и плясал… — Он покачал головой. — Невеста хохочет, тёща плачет, а я остановиться не могу.

Я кивнул на гармонь у Кузи на коленях:

— Дайте Борису Палычу подержать, Кузьма Прохорович. Пусть узнает, сколько она весит.

Кузя поворчал, снял ремень через голову и передал гармонь через стол. Мухин принял её обеими руками, бережно, и даже дышать стал тише. Над его толстыми пальцами проступило «480», Именной курс. Видел это один я.

За случайного покупателя Аукцион записал бы мне только вторую цену, за Мухина — Именной курс. А продать гармонь я обещал тому, кому она нужнее, и теперь знал, кто это.

— Кому продаю, я решил, Кузьма Прохорович, — объявил я. — Борису Палычу.

— Я ж тебе и сказал, — довольно буркнул Кузя и тут же сощурился на Мухина. — Ну-ка, сыграй. Послушаю, как ты её мучить будешь.

Попросили — и Мухин заиграл, даром и с охотой. Играл он на три аккорда, громко и от души, и подпевал басом без слов. Толстяк, которого я в первую ночь видел в ванне с коленями у подбородка, не переставая играть, присел посреди кухни на корточки — и встал без всякой опоры, только мехи ахнули.

А Кузя слушал свою гармонь со стороны. Колени под музыку у него не болели, и он поднялся из-за стола сам, без стенки, прошёл по кухне до окна и обратно.

— Надо же, — удивился он и посмотрел на свои ладони. — Руки-то пустые. Песню со стороны я и не слыхал никогда.

Мухин доиграл, и Кузя опустился обратно, уже держась за край стола. Тяжесть вернулась к нему вместе с тишиной.

— Будешь теперь, Борька, даром играть, — с наслаждением сообщил Кузя. — Как я.

— Даром! — Мухин захохотал так, что в раковине звякнула ложка. — Да меня отродясь никто сыграть не просил!

Кузя поджал губы.

— А мне с коленями, выходит, к тебе ходить? — спросил он.

— Попросишь — сыграю, — пообещал Мухин. — Даром.

Кузя помолчал, будто пересчитывал.

— Даром — это хорошо, — прикинул он.

Мухин опустился на табуретку, пристроил гармонь на коленях и по привычке навалился на стол, как торговец на свой прилавок.

— Ну, раз мне, — начал он деловито, — двести. И то по старой памяти.

— Пятьсот, Борис Палыч, — возразил я. — В ночь на тридцатое, при зале.

Мухин посопел, взвесил гармонь в руках и широко ухмыльнулся.

— При зале — пятьсот! — согласился он. — Пусть видят: Мухин не продаёт, Мухин покупает!

Деньги у Мухина водились: сорок лет он продаёт вещи у Книги, а Гладких за один только ковш отсчитал ему триста тысяч.

— Сядете в первом ряду и посмотрите, как он платит наличными, — пригласил я.

— Посмотрю, — отозвался Кузя таким голосом, что ясно было: считать эти деньги он начал уже сейчас.

* * *

Мухин засобирался, когда за окном посинело. Гармонь он вернул Кузе сам, натянул шапку и уже с порога, развернувшись к хозяину всем животом, потребовал:

— Кузя, на дорожку!

— Начинается, — проворчал Кузя, но мехи развёл.

Он сыграл коротенькую «Барыню», один раз, от начала до конца. Мухин притопнул на площадке, ткнул в меня толстым пальцем и крикнул на весь подъезд:

— Я её у него всю жизнь торговал, Беляев, а ты за полдня! А мы тебя ещё «приёмщиком»…

Не договорив, он захохотал и затопал вниз.

Жека слушал «Барыню» у вешалки, в куртке, надетой в один рукав. Когда Кузя доиграл, Жека захлопал — один, в прихожей, как в филармонии. Кузя покосился на него, как на вешалку, которая вдруг зааплодировала.

Пока Жека искал второй рукав, я думал о Ларисе. Сто тысяч с сундука у неё так и стояли в тетрадке карандашом: что Пестов уже подписал доверенность, я ей ещё не рассказал. А Кузя свою подписал сразу. Два Больших лота через комиссионку на Ильича за одну неделю! С комиссией за гармонь Ларисе до тридцатого останется добрать меньше ста тысяч. Я представил Ларисино лицо, когда покажу ей Кузину подпись, и заулыбался прямо в чужой прихожей.

Кузя стоял у порога с гармонью на ремне и ворчал:

— В субботу к чужой тёще тащиться, в три. Юбилей у неё, видите ли…

Дверь за нами закрылась на все три замка, по очереди. В подъезде уже горел свет. Мы с Жекой были пролётом ниже, когда наверху снова щёлкнул замок, за ним второй и третий. Кузя открыл дверь и свесился через перила. Голос сверху был почти весёлый: хозяин, видно, считал гармонь уже проданной, да ещё за пятьсот.

— Беляев! — окликнул он. — Клаве поклон передай. Скажи: продал Кузя гармонь.

— Передам, Кузьма Прохорович, — пообещал я.

— И раз гадает, передай ей, что мне Коля тогда сказал. — Кузя поддёрнул ремень на плече. — Коля сам меня позвал, а денег не дал. Я и не сыграл. Она гостей в комнату повела, а он мне на кухне кофе налил, как всем, и говорит: не хочешь за спасибо — пей так, Кузя. Может, подобреешь.

Кузя помолчал и добавил уже ворчливо:

— Не подобрел. Но играю.

Дверь наверху закрылась.

Я остановился на ступеньке. «Может, подобреешь». После той чашки новый зарок запретил брать деньги за игру: возьмёшь — гармонь больше не избавит от боли.

Похоже, Коля знал, чем закончится угощение. И всё равно налил.

Я улыбнулся, вспомнив записную книжку старика Ветрова. Три случая — столько он видел сам. А сколько пропустил?

Клавдия Семёновна наверняка помнила и других гостей. Теперь я знал, о чём её спрашивать.

Жека высадил меня у крыльца на Ильича и сразу уехал: к одиннадцати ему ещё везти к нам деда Грачёва.

Пока мы ехали от Кузи, я позвонил Клавдии Семёновне, передал Кузин поклон и его новость: продал Кузя гармонь. Про Колин кофе я расспрашивать не стал: телефон у неё спаренный, соседка снизу может подслушать. Клавдия Семёновна позвала на чай, и я обещал прийти после тридцатого, раньше у меня все вечера расписаны. Дерябина я ещё