Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный

— Кузьма Прохорович! В субботу в три у тёщи юбилей! Сыграйте, а? У неё колени!

Вальс оборвался на полутакте. За дверью кто-то длинно закряхтел, и в ту же секунду рядом со мной охнул Жека.

— Опять… — Жека схватился за поясницу.

— Сыграю, сыграю, — устало ответил хозяин из-за двери. — Во сколько?

— В три, говорю! — проорал мужчина и, довольный, затопал обратно вниз.

Заказал и ушёл, как сдал куртку в химчистку. А играл Кузя, похоже, для себя: замолчала гармонь — и закряхтел он сам.

Теперь плашка за дверью висела спокойно, на высоте груди, там, где у гармониста мехи. С площадки, у самой двери, «Издали» прочла её целиком, как в начале месяца у вдовы Колину готовальню:

Предмет: гармонь.

Свойства предмета

Что делает: пока она играет, у всех, кто её слышит, ничего не болит.

Зарок: попросят сыграть — играй, и даром. Откажешь или возьмёшь за игру плату — станет простой гармонью.

Вторая цена: 330 очков.

Именной курс: 480 очков.

Азарт меня взял такой, что я чуть не присвистнул на всю площадку. Вторая цена больше трёхсот очков, значит, это Большой лот. Записать его надо до конца сегодняшней ночи, двадцать пятой: потом Большие лоты в Книгу уже не пишут.

Отцовское «стало» сходилось с плашкой по смыслу, только у старика было короче.

Своего человека для гармони я пока не знал. Зато хозяин мог знать, кому из тех, у кого он играет, она нужнее всех, — хозяина и надо было спросить.

Без гармони он, похоже, снова будет так кряхтеть, и что ему дороже, здоровье или деньги, пусть решает сам. Моё дело — сказать, сколько стоит гармонь, раньше, чем к нему постучит «Ладья» с наличными.

Я постучал костяшками, два раза.

— Куда и во сколько? — тут же отозвался хозяин из-за двери, как диспетчер такси.

— Никуда, Кузьма Прохорович, — ответил я. — Я от Клавдии Семёновны. Сам из комиссионки на Ильича.

— От кого-нибудь все, — проворчал хозяин. — Куда? Во сколько?

Дверь оставалась закрытой. Имя Клавдии Семёновны не помогло: Кузьма Прохорович решил, что и мы пришли звать его играть. Старик Ветров записал его одним словом — «Жаден». Стоило сразу сказать, что я не за бесплатной музыкой: я пришёл помочь ему продать гармонь.

— Я насчёт того, чтобы продать вашу гармонь, — сказал я двери. — Дорого.

За дверью стало тихо. Даже Жека перестал охать. Через несколько секунд щёлкнул первый замок, за ним второй и третий, и звякнула, падая, цепочка.

На пороге стоял старик под восемьдесят, в вязаной жилетке поверх клетчатой рубахи, застёгнутой до горла. Гармонь висела у него на груди, на ремне. Одной рукой он держался за косяк, другой за ручку двери и опирался всерьёз, потому что колени у него подгибались. Пальцами гармони он не касался, и числа над его рукой не было.

Ремень у гармони был протёрт до белого, мехи в заплатах, перламутровые кнопки на правой стороне стёрты до матового. Так гармонь изнашивается не годами в шкафу, а свадьбами подряд, и столько, сколько на этой, играют немногие.

На внутренней стороне двери был приколот тетрадный листок со столбиком суббот, и против каждой карандашом стояло: «крестины», «юбилей», «поминки», снова «юбилей».

Жека у меня за плечом шумно втянул воздух. При открытой двери яркую плашку он теперь видел и сам, и я наступил ему на ногу, пока он не спросил вслух про очки.

Кузьма Прохорович оглядел меня с головы до ботинок, а на Жеку и не взглянул.

— Пятнадцать лет одно и то же, — проскрипел он. — «Сыграй, Кузя», «уважь, Кузя». Хоть один про настоящие деньги заговорил.

Он отпустил косяк, перехватился за стену и отступил в глубь прихожей.

— Заходи, — буркнул хозяин и тут же добавил, скупо, будто сдачу отсчитывал: — Только сразу говорю: задёшево не отдам.

— Дёшево я и не продаю, Кузьма Прохорович, — усмехнулся я.

Кузя повёл меня на кухню, опираясь рукой о стену, а Жеку остановил в прихожей.

— Сапоги вытри, — распорядился хозяин. — И стой у вешалки.

Садиться Жека и не собирался: спину так прихватило, что потом без помощи не подняться. Он привалился плечом к вешалке, среди чужих пальто, и не сводил глаз с гармони. Ждал, не заиграет ли хозяин снова. Попросить он, похоже, стеснялся: взрослому мужику клянчить у скупого стыдно. Рядом с ним, на деревянных плечиках, висел пиджак, в котором Кузя, должно быть, играет на свадьбах. Ткань на локтях лоснилась, пиджаку было лет пятнадцать, а складки ни одной, будто его только что принесли из ателье. Над плечиками светилась яркая плашка:

Предмет: вешалка-плечики.

Свойства предмета

Что делает: что повесишь на ночь, к утру разгладится само.

Зарок: в химчистку не сдавать.

Вторая цена: 7 очков.

Именной курс: 19 очков.

Я развеселился: такой зарок Кузя держал бы и без плашки — химчистка денег стоит.

Кухня была под стать хозяину. Клеёнку на столе протёрли до ниток только в одном месте, там, где сидел он сам. Над раковиной на гвоздике сушился чайный пакетик, видно, на третий заход. Гостю здесь если и нальют, то не из свежего пакетика. Гармонь Кузя и за столом с груди не снял, так и сел с ней, как с грелкой.

— Листок на двери видал? — Кузя мотнул подбородком в сторону прихожей. — Это я субботы считаю. Крестины, поминки, юбилеи — и все чужие. Своей ни одной.

— Видел, — подтвердил я. — Расписано у вас плотнее, чем у хирурга.

— Хирургу хоть платят. — Кузя потёр колено. — Этот, с палкой, мне наутро после Клавиного дня рождения на лестнице растолковал: попросят — играй, а денег не бери, не то станет твоя гармонь простой. Я его послал куда подальше. А играю.

Он поднял палец.

— За игру брать нельзя, — продолжил Кузя. — А про продать он ничего не говорил. Это я давно сообразил.

— Что ж не продали? — спросил я.

— А с коленями что делать? — буркнул Кузя. — Пока играю, хоть не болят. Да и дорого никто не давал, копейки