Кинопольский волк - Александр Накул
Между тем лес закончился и Лакс наконец-то увидел Глухарёвку. Она тянулась вдоль лесополосы, а перед ней бежал ещё один ручей, выложенный камнями и с декоративным водопадиком. Стиль курортных пансионатов был выдержан идеально: новенькие, как на подбор, дома в один или два этажа, с высокими сверкающими окнами, пологими крышами и частоколами вокруг детских площадок. Казалось, что застройка перенесена сюда прямо из Сочи и этим фактом делает нам намёк: здесь живут те, кто считает себя достойным бесконечных каникул.
Дальше, за большим пустырём, вытянулась вдоль горизонта полоса заурядных многоэтажек. Мимо ехал красный трамвай.
— Идём.
Тропинка была еле заметной. Видимо, местные жители редко ходили пешком. Теперь можно было увидеть и будущий храм. Недостроенная церковь приподнималась над забором, похожая на гранитный утёс.
— А строители не строят… Странно, очень странно.
— Сегодня выходной. Может, поэтому?
— Здесь у нас особые строители. Им за каждый кирпич отпускается два греха. А если кладут с опережением, то дополнительные десять. В качестве премии, — Лучевский прищурился. — Даже сторожа нет, удивительно… А, всё ясно. У них же моление сегодня будет. Тоже на стадион пошли, попробовать благодати.
Лучевский жил в коттедже 29, с высоким, на два этажа, полукруглым окном. Лакс был раньше уверен, что такие дома встречаются только в голливудских фильмах.
Они сбросили ботинки в сверкающей прихожей и поднялись по винтовой лестнице на второй этаж. Коридор, видимо, был общим, а вот комната уже ощутимо принадлежала Лучевскому. Книжная полка, покрашенная, должно быть, из уважения к жирафам, в жёлтый с бурыми пятнами цвет, вереница вырезанных из бумаги слоников, спускавшихся от потолка к кровати, две электрогитары, из которых одна висела вверх ногами и барабаны, подозрительно оранжевого цвета. Кровать, на японский манер, представляла из себя брошенный на пол матрац, а вместо стульев были мягкие мешочки, какие иногда ставят в кинотеатрах, чтобы продать подороже билет. Стол с компьютером возле громадных, заставленных дискам стеллажей тоже был довольно низким, а вот того, что на нём стояло, даже у Лакса захватило дух.
— Всё, устраивайся, — Лучевский выставил склянку на подоконник и начал рылся в книжном шкафу.
Лакс размышлял, куда поставить сумку.
— Слушай, а твои домашние не будут возражать?
— Не будут… наверное…
— Это кого ты привёл?
В дверном проёме — две девичьи головы. Обе узкие, востроносые, глазами, с полными злобы и коротко, под мальчика, остриженными головами. Лаксу начало казаться, что плохо причёсан в этом городе он один
— Это мой хороший друг, — Лучевский отступил и поднял руки, — Из Оксиринска, поступать приехал.
— Мы сколько раз тебе говорили никого не приводить и не вписывать!
— У нас одни вешалки в прихожей на двести долларов, а ты кого-то с улицы приводишь!
— Стас, когда ты повзрослеешь? Не можешь сам повзрослеть — так хоть другим не мешай!
Лучевский закрылся руками.
— Да прекратите вы! Он только на одну ночь! Это племянник Триколича. Его убили сегодня, вы слышали
— Ещё лучше!
— Чтобы милиция пришла!
— Допрашивала в нашем доме!
— Арестовывала!
— Головой ты хоть думал?
— Пробовал хоть раз думать? Говорят, полезно?
— Сейчас отцу позвоним!
— Водит кого попало…
— Это ничего, — объяснял Лучевский уже снаружи, — мои сестрёнки — они всегда так бушуют. Они хотят спокойной жизни, — вот поэтому жить с ними и невозможно. Ты не обижайся, они покипят и успокоятся. Ты сумку оставил? Правильно сделал, теперь им будет сложнее тебя выкинуть. Как темнеть начнёт и родители за телевизор сядут, мы обратно вернёмся, только тихо.
— А почему тихо?
— Чтобы сестрёнки тебя снова не услышали.
IV. W
— Куда теперь пойдём? — спросил Лакс.
— Ну… не знаю.
Сейчас они шли вдоль Глухарёвки. Высокие окна смотрели на них почти насмешливо.
— Я есть хочу. Совсем не обедал. Как думаешь, получится незаметно пробраться на кухню?
Лучевский задумался.
— Пробраться можно, но там сейчас ничего нет.
— Что же делать?
— Можно в Вэ пойти. Дома сейчас всё равно не наешься.
— Почему?
— Период такой. Затратный.
Живот ощутимо прихватывало. В этом была неприятная особенность приступов — они, похоже, всерьёз затрагивали что-то, связанное с чувством голода. В особенно неудачные дни, когда мир почти полностью выцветал, холодильник на биостанции очень часто оказывался пустым уже наутро.
— А где это, Вэ?
— Вон там.
Небольшой куб из стекла и бетона стоял возле дороги, как раз посередине между Глухаревкой и линией обычных домов. Он словно не определился, с кем быть и казался упрощённой и уменьшенной копией здания, в котором располагалась клиника. На стёклах над входом поблёскивала загадочная готическая буква, похожая на две склеенных греческих «беты». На V было не похоже. Может, W? Но ведь это дубль-вэ…
Внутри были мягкие бежевые креслица, сверкающие чёрные столы и стены,
А людей немного.
— У нас денег хватит?
— У меня — хватит, — ответил Лучевский. Потом спохватился и добавил, — На нас двоих.
Лучевский сразу направился к стойке и потребовал «стандартный второй, как обычно». Лакс изучил меню, полное непонятных названий и потребовал четыре сэндвича с ветчиной, огурцами, соусом и сыром. Он был так голоден, что даже от названий