Одна нить на два мира - Ева Росс

Кайрен не двинулся. Не издал ни звука. Но жар, всегда окружавший его, вдруг опал — будто внутри у него что-то погасло.

— Продолжай, — сказал он ровным, страшным голосом.

— Твой отец не просто вор, — продолжил Ортен. — Он понял то, что понял и я, только раньше и иначе. Он понял, что Нить рвётся. И решил не спасать мир, а… оседлать разрыв. — Старик подался вперёд. — Есть пророчество. Древнее, старше меня, старше даже кругов. Оно говорит о том дне, когда Становая Нить надорвётся настолько, что мир окажется на грани. И тогда, сказано в нём, придёт Та, кто держит нити в руках. Родившаяся не в этом мире. И в её власти будет выбор. — Он посмотрел на Сашу, и в глазах его стояли слёзы. — Свести края и спасти Аэртан. Или разорвать Нить до конца — и обрушить старый порядок, чтобы на его месте поднялся новый.

Саша сидела, не дыша.

— Я, — прошептала она. — Это про меня.

— Мир призвал тебя, дитя, — мягко сказал Ортен. — Не я. Не круг. Сам Аэртан, умирая, потянулся через грань и нашёл единственного носителя дара, способного коснуться Становой Нити. Тебя. Ты здесь, чтобы её спасти. — Он помолчал. — А твой отец, Кайрен, знает пророчество наизусть. И для него ты, Александра, — не спасение. Ты — ключ. — Голос его стал жёстким. — Тот, кто владеет Той, что держит нити, владеет выбором. Он не хочет, чтобы ты спасла мир. Он хочет заставить тебя разорвать Нить его руками — в тот единственный миг слабости, — и в хаосе, что за этим последует, черпнуть из неё всё, до дна. Стать не королём. Богом. Единственным, кто уцелеет, когда старый мир рухнет.

Пламя свечи дрожало на трёх застывших лицах.

— Дом Ясеня, — тихо сказала Саша, — работает на него.

— Дом Ясеня — остатки круга, — подтвердил Ортен. — Перворождённые, что черпали вместе с нами и не смогли остановиться. Они служат твоему отцу, Кайрен, потому что он обещал им место у Нити, когда придёт срок. Они следят за девочкой. Проверяют, готова ли она. И ищут рычаг, которым её можно будет сломать. — Он посмотрел на дракона. — А теперь они нашли его. Самый надёжный рычаг из всех.

Кайрен закрыл глаза.

— Меня, — сказал он.

— Тебя, — тихо подтвердил Ортен. — Истинную пару. Твой отец знает лучше всех в мире, что можно сделать с человеком через того, кого он любит. Он это делал. С твоей матерью. И теперь он сделает это снова — с ней, — чтобы через неё дотянуться до тебя, и через тебя — до неё. — Старик уронил голову. — Вот зачем я молчал. Я надеялся успеть научить её управлять даром прежде, чем он поймёт, кто она для тебя. Я не успел. Простите меня. Я так виноват перед этим миром, что уже и не считаю.

Долго никто не говорил.

А потом Кайрен открыл глаза, и в них горело что-то новое — не холод, не страх. Ярость. Чистая, ясная, драконья ярость, у которой наконец нашлась цель.

— Он не получит её, — сказал он. — Слышишь, старик? Ни её, ни выбор, ни Нить. Я сожгу мир прежде, чем позволю ему сделать с ней то, что он сделал с матерью.

— Не мир нужно жечь, — тихо сказала Саша.

Оба обернулись к ней.

Она встала. И впервые с той ночи, как упала с неба, она не чувствовала себя потерянной. У страха, оказалось, есть дно. И, коснувшись его, она нашла под ногами твёрдое.

— Пророчество говорит про выбор, — сказала она. — Мой выбор. Не его. Значит, что бы он ни делал, последнее слово — за мной. — Она посмотрела на Ортена. — Учи меня. По-настоящему. Не смотреть на нити — трогать их. Я должна научиться держать Становую Нить прежде, чем он до меня доберётся. — Она перевела взгляд на Кайрена, и голос её смягчился. — А ты научи меня не умирать. Как обещал в первую ночь.

Кайрен смотрел на неё — маленькую, человеческую, упрямую, стоящую посреди чужого мира с приговором на плечах, — и что-то в его лице сломалось окончательно.

Не броня.

Сопротивление.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Будь по-твоему, Александра Ветрова.

За окном башни, в темноте без лун, надорванная Становая Нить разошлась ещё на волосок.

Но впервые с начала времён рядом с ней стояла та, кто мог её удержать.

И она больше не собиралась убегать.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Учиться трогать нити оказалось всё равно что учиться дышать под водой.

— Ещё раз, — сказал Ортен.

Перед Сашей на столе лежал сорванный цветок — уже вянущий, с той бледной нитью, что связывала его с корнем, оставшимся в горшке. Тонкая, рвущаяся нить угасающей жизни. Задача была проста и невозможна: не порвать её. Коснуться — и удержать. Влить капельку себя, замедлить увядание.

Саша потянулась даром. Нащупала нить — ту самую дрожащую бледную струну. И, затаив дыхание, коснулась.

Цветок почернел и рассыпался в прах.

— Опять порвала, — вздохнула она, откидываясь на спинку. Голова гудела. Каждая попытка отнимала силы, будто она таскала камни. — Ортен, я не хирург. Я мясник. Я всё, к чему прикасаюсь, только рву.

— Потому что ты боишься, — спокойно сказал старик, ставя перед ней новый цветок. — Ты касаешься нити как враг — резко, зажато, готовясь к худшему. А нить чувствует страх и умирает от него. — Он сел напротив. — Связь — это доверие, дитя. Между корнем и цветком. Между матерью и ребёнком. Между истинными. Чтобы удержать связь, нельзя приходить к ней с ножом. Нужно прийти… как приходят к тому, кого любят. Мягко. Позволяя. — Он мягко улыбнулся. — Не хватай нить. Обними её.

Саша посмотрела на новый цветок. Подумала о Лиссе, что доверчиво брала её за руку с первого дня. О матери, которую она потеряла в другом мире, — и о матери Кайрена, обнимавшей сына у погасшего очага. О самом Кайрене, что впервые за десятилетия позволил кому-то увидеть себя.

Она потянулась к нити снова. И на этот раз не схватила.

Обняла.

Цветок дрогнул — и остался