Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

были совсем другого рода. Сам он позднее писал, что практически не имел понятия о существовании Сталина до Октябрьской революции. Однако Сталин был редактором партийной газеты и одним из главных членов ЦК. Если верно, что Троцкий, так сказать, его проглядел, то это указывает не столько на незначительную роль Сталина, что хотел доказать Троцкий, сколько на отсутствие у Троцкого интереса к личным влияниям внутри партии, в которую он вступил. Сталин не был яркой личностью. Сдержанный, немногословный, временами грубый, он не бросился в глаза Троцкому, потому что Троцкий был склонен искать в других людях качества, которые признавал в себе. Тем легче он повторил ту же ошибку, что и с Лениным: сталинская «серость» скрыла от него силу Сталина. Он продолжал относиться к своему будущему сопернику с неосознанным и тем более обидным высокомерием даже после того, как они со Сталиным оказались членами одного небольшого кружка, управлявшего делами партии и правительства. Стоит ли удивляться, что это уязвляло гордость Сталина.

Личные чувства и едва зародившаяся зависть пока не приобрели большого значения. В эти суматошные и восторженные месяцы вожди большевизма как бы пребывали в экстатическом сне, который мог внезапно и трагически прерваться. Они пытались укрепить властные позиции, за которые держались и в которых, как казалось, не было никакой власти, но понимали, что в процессе укрепления могут погибнуть, и тогда революция прокатится по их мертвым телам к своей окончательной победе. Троцкий рассказывает: «А что, — спросил меня совершенно неожиданно Владимир Ильич в те же первые дни, — если нас с вами белогвардейцы убьют, смогут Свердлов с Бухариным справиться?»²⁶³ Между тем они издавали воззвания, декреты и законы, скорее для истории, чем для немедленного исполнения. В худшем случае, как они думали и говорили, они завещают своим преемникам набор идей, формулировку революционной политики, которая вдохновит других, как Парижская коммуна вдохновляла два поколения социалистов. Таким на первый взгляд непрактичным способом большевистские вожди на самом деле закладывали фундамент Советской республики.

Внешние обстоятельства, в которых они выполняли эту задачу, соответствовали их идеалистической цели. Сказать, что основатели нового государства не видели вокруг себя никаких атрибутов власти, никакого показного блеска, это значит ничего не сказать. У них не было даже простейших удобств для работы, которые можно найти в самых скромных деловых конторах. Пишущая машинка в Смольном была редкостью, стенографистки — сказкой, а телефон — заманчивой технической новинкой. Новые правители собственноручно писали судьбоносные воззвания и декреты. Они бегали друг к другу из кабинета в кабинет по лабиринту коридоров. Они обедали и ужинали в столовой Смольного постными щами и черным хлебом. В большинстве своем они жили и ночевали в крохотных комнатушках, среди бесконечной суматохи, курьеров и агитаторов, то и дело приходивших и уходивших, под топот солдатских сапог, сигналы тревоги, между паникой и воодушевлением, в хаосе умирающих и рождающихся слов. У кабинетов уже стояла охрана из добровольцев Красной гвардии, но в них всегда была открыта дверь для самого скромного рабочего, матроса и журналиста. Этому обстоятельству мы обязаны бесчисленными впечатлениями о работе Троцкого в Смольном. Вот типичное описание, сделанное одной американской журналисткой:

«В первые дни после большевистского мятежа я каждое утро приходила в Смольный за последними новостями. Троцкий и его миленькая жена, которая почти всегда говорила [с иностранными журналистами] только на французском, жили в одной из комнаток на верхнем этаже. Комнату, похожую на мансарду нищего художника, делили перегородки. В одном углу стояли две раскладушки и дешевый комодик с зеркалом, в другом письменный стол и два или три дешевых деревянных стула... Троцкий занимал эту комнату все то время, пока он был министром иностранных дел, и многие высокопоставленные чиновники считали нужным навещать его там... Со всяким мелким затруднением приходили к Троцкому. Он работал не покладая рук и часто бывал на грани нервного срыва: он стал раздражительным и легко сердился»²⁶⁴.

До восстания Троцкий снимал квартирку в мещанском доме, где его семью окружала жгучая ненависть. «Троцкий кажется усталым, нервным, — пишет Садуль. — С 20 октября он не был дома. Его жена, милая, маленькая, воинственная, свежая, живая и очаровательная, говорит, что соседи угрожают убить ее мужа... Разве это не смешно, что безжалостный диктатор, этот хозяин земли Русской, не смеет заснуть в собственном доме, боясь метлы дворника?»

Глава 11

«Продолжать эту войну из-за того, как разделить между сильными и богатыми нациями захваченные ими слабые народности, правительство считает величайшим преступлением против человечества и торжественно заявляет свою решимость немедленно подписать условия мира, прекращающего эту войну на указанных, равно справедливых для всех без изъятия народностей, условиях»²⁶⁵. Этими словами ленинский Декрет о мире, принятый 26 октября съездом Советов, сформулировал суть большевистской внешней политики. Только тот мир будет справедливым, который позволит всем оккупированным и угнетенным народам, как в Европе, так и на других континентах, определять свою судьбу свободным голосованием, которое должно состояться после вывода всех оккупационных армий. Поставив эту смелую цель, достижимую только после свержения всех колониальных империй, Ленин осмотрительно прибавляет, что Советы готовы вступить в мирные переговоры, даже если их программа не будет принята, — большевистское правительство готово рассмотреть любые другие условия мира. Оно имеет твердое намерение вести все переговоры совершенно открыто перед всем народом и объявляет безусловно и немедленно отмененными тайные империалистические договоры, подтвержденные или заключенные бывшими правительствами помещиков и капиталистов. Как объяснил Ленин съезду, это послание обращено к правительствам, равно как и к народам воюющих стран. Косвенно оно призывало народы восстать против существующих правительств, а прямо убеждало эти правительства заключить немедленное перемирие. В этом двойственном призыве заключалась ключевая дилемма внешней политики большевиков и зачатки брест-литовской трагедии.

Истощенная войной Россия восприняла декрет о мире со вздохом облегчения. Официальные и патриотические круги Франции и Британии ответили возмущенными воплями. Послы союзных стран и главы союзных военных миссий в России более или менее представляли себе, что Россия не способна вести войну²⁶⁶. Мирная пропаганда большевиков, как говорит один американский наблюдатель, «была поистине упорной и энергичной, но... это было все равно, как если бы кто-то дул в одну сторону с ураганным ветром»²⁶⁷. И тем не менее в своем желании помешать «отступничеству» России союзные посланники почти убедили себя, что ураган стихнет, как только большевики перестанут дуть. Почти сразу после Февральской революции послы Британии и Франции попытались уговорить князя Львова, Милюкова и Керенского