Генерал Карамба - Алексей Птица
Верить нужно только в себя, и эта история только подтвердила мою правоту, я всегда ходил словно по лезвию ножа, и поэтому падре умер, так и не увидев меня губернатором, а сейчас я не знал, что всё-таки хуже, умереть с надеждой или жить с пониманием, что надежда была ложной.
Кстати, о французах, может попытаться наладить контакты с европейцами? Хотя нет, хватит мне этих контактов, единственно, что мне от них нужно, так это пулемёты на будущее и сбыт чикле, из которой делается жевательная резинка для полости рта.
Я нашёл выход на американца, который уже начал самостоятельно развивать её производство и даже немного вложился в него, а также рассказал, каким образом нужно рекламить этот товар. Не знаю, что он обо мне подумал, надеюсь, не то, что я сумасшедший. Дело явно стоило моих усилий, ведь чикле растёт в пределах сельвы, которую контролирую только я, и развивать её добычу я тоже смогу, ему даже заморачиваться на других не стоит, а про рынки сбыта я ему рассказал в полной мере, дальше дело за ним. Развиваться в обход меня ему будет невыгодно, так как я понимаю о чём говорю, и он это тоже понял, и лезть в ту же Колумбию за чикле он не захочет.
Американец, кстати, оказался не таким тупым, как я думал, он слушал внимательно, задавал вопросы, и я видел, что он уже прикидывает, как это можно использовать, это меня порадовало, потому что если он будет развивать производство, то деньги пойдут.
Я свернул на тихую улицу, где не было прохожих, и остановился, чтобы перевести дух. Разглядывая какую-то витрину, я подумал, что надо всё-таки съездить к Эскаланте, он стар и проиграл борьбу в Божественной касте, но он знает очень много, и его знание может пригодиться, если не сейчас, то потом, да и вообще, на будущее мне многое предстоит сделать.
Мысли перескочили на Диаса, и я усмехнулся своим мыслям. Президент Мексики, наверное, думает, что он бессмертный, что он будет править вечно, однако я знал, что через несколько лет всё изменится, уже наступает 1904 год, год начала Русско-Японской войны, и затем революции, и Мексике предстоит революцию познать в 1910, кажется. Поэтому, надо успеть к этому подготовиться, обязательно успеть. Впрочем, время у меня есть, а вот денег совсем мало осталось, нужно зарабатывать и искать новые возможности.
С Эскаланте я встретился в одном из монастырей по пути в Кампече, оповестив его через церковь, иначе он бы не приехал, потому что старик стал осторожен, как раненый ягуар, который ждёт в засаде, но не нападает первым, так как боится, что сил на второй прыжок уже не хватит. Мы с ним уже неоднократно встречались, но с его стороны шли одни лишь разговоры и никаких конкретных предложений так и не поступило.
Я не мог понять, чего он ждёт, то ли он проверял меня, то ли не доверял до конца, то ли просто боялся сделать шаг, который уже нельзя отменить, и потому тянул, и это тянулось месяцами. Я устал ждать и вызвал его на встречу, сейчас время работало против меня, и если бы я продолжал ждать, то до сих пор сидел бы в своей асьенде и смотрел, как Молина делит Юкатан.
Я первым приехал в монастырь, так как являлся приближённым к церкви и значит это являлось моей территорией, а в таких разговорах важно, кто хозяин, хозяином в этой встрече являлся я, пусть даже через церковь, пусть даже не напрямую, но всё же. Меня встретил лично настоятель, немолодой уже человек с живыми глазами, он знал, кто я такой, и знал о моих отношениях напрямую с Римом, и потому обращался со мной не как с гостем, а как с человеком, которого нужно уважать, но и держаться на расстоянии.
Он проводил меня до гостевой комнаты, где пахло воском и старым деревом, и задал пару вопросов, о дороге, о здоровье, о делах, и убедившись, что я благодарен ему за гостеприимство и мне больше ничего не надо, ушёл, тихо закрыв за собой дверь. Я сел на стул у окна и стал ждать, глядя на двор, где монахи занимались своими делами, и думал о том, что сейчас решится многое, и что от этого разговора зависит не только моё будущее, но и будущее всего полуострова.
Эскаланте приехал через полчаса после моего прибытия, и его сразу проводили ко мне. Он вошёл в гостевую комнату, опираясь на трость, и я заметил, что за те месяцы, что мы не виделись, он ещё больше сдал, его лицо осунулось, спина согнулась, а руки, державшие трость, заметно дрожали. Но глаза остались прежними: цепкими, внимательными, не потерявшими способности видеть людей насквозь. Он остановился на пороге, оглядел комнату, простое убранство, каменные стены, распятие в углу, и чуть усмехнулся.
— Выбрали монастырь, полковник. Умно. Здесь даже стены молчат.
— Садитесь, дон Эусебио, — сказал я, указывая на стул напротив. — Вы, я вижу, устали с дороги.
— Да.
Он прошёл к стулу, опустился на него с осторожностью, словно боялся, что тот развалится под ним, и положил трость поперёк колен. Я сел напротив. Между нами стоял небольшой стол, на котором монахи оставили кувшин с сухим вином, разбавленным родниковой водою и две глиняные чашки. Я налил вино в обе, подвинул одну ему. Он взял чашку, отпил глоток и поставил обратно.
— Итак, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо. — Вы хотели меня видеть. Я приехал, говорите.
Я смотрел на него и думал о том, что этот человек когда-то являлся одним из самых могущественных людей Юкатана, а теперь сидит в монастырской гостевой комнате и ждёт, что я скажу. Время беспощадно, но и он сам никого не щадил, когда был силён.
— Я хочу знать, дон Эусебио, — начал я, — почему вы так и не сделали мне конкретного предложения. Мы встречались трижды, и каждый раз вы говорили о том, как Молина опасен, как он душит торговлю, как он захватывает земли. Но ни разу вы не сказали, чего вы хотите от меня. Почему?
Эскаланте долго молчал. Он смотрел на свои руки, лежавшие на трости, и в его глазах я видел борьбу между гордостью и необходимостью. Потом