Апогей пурпура и порчи - Павел Николаевич Корнев

Апогей пурпура и порчи

17–32

Сердце билось лихорадочно, не сказать — заполошно. И одновременно сердце стучало редко-редко, но зато буквально на разрыв, стремясь лопнуть, дабы исторгнуть из себя неведомую пакость, сотворённую из сплавившихся в единое целое ошмётков зловредных чар.

Сердец было два. Первое колотилось в груди. Второе подрагивало в жилетном кармашке. Вот же чёрт!

Я перевалился на бок и стиснул в кулаке стальное вместилище порчи — уже не твёрдое и холодное, а тёплое и мягкое, податливое. Пальцы едва не смяли его, лишь в самый последний момент я опомнился и принялся давить на шар исключительно одной только своей волей — ловить ею на противоходе и сбивать рывки сплавившихся с металлом зловредных чар.

Тише, тише, тише!

Не сейчас, сволочь! Не здесь!

Руку свело судорогой, и я опрокинулся на спину, уставился в хмурое осеннее небо.

Рвётся, рвётся, рвётся!

Весь мир рвётся по шву, стянутому моими нервами. Стискиваю его пальцами, и без толку — расползается! И всё, что остаётся — это давить, давить и давить.

Черти драные, да я сейчас даже в астрал этот клятый шар вытолкнуть не сумею! Только попробую, и рванёт! В любом случае рванёт, но — держу, держу и держу. Давлю!

На границе видимости мелькали заполонившие площадь люди, кто-то беспрестанно подскакивал ко мне и пытался тормошить, но я неизменно отмахивался свободной рукой, всем сердцем желая остаться наедине с раскинувшимся над городом небом.

Справлюсь! Я — справлюсь!

И вроде бы даже справился. Пусть в недавний небесный прилив и выпарил из ядра весь собственный пурпур до последней капли, какого-то остаточного сродства всё же хватило для обуздания багрянца и черноты. Смял их и отжал захваченную порчей энергию, не позволил взорваться, приберёг на будущее. Сохранил!

Всё так же не поднимаясь с пошедшей волнами булыжной мостовой, я с облегчением перевёл дух и решил, что напитаться энергией вместилище зловредных чар могло даже не в астрале, а прямо при сотворении магической брони, но обдумать эту мысль помешал очередной склонившийся надо мной студент.

— Я в порядке! — хрипло выдохнул я. — В порядке!

Молодой человек нервно хохотнул.

— Вот уж бы не сказал! — Но навязывать свою помощь не стал и поспешил дальше.

Я попытался усесться на брусчатке, но лишь заскрипел зубами от боли, скорчился и уткнулся лбом в холодный булыжник. Тело скрутили судороги, а ещё показалось, будто с меня от пяток и до макушки содрали кожу, но полежал чуток и немного полегчало, тогда вновь решился пошевелиться. С трудом сел, оглядел себя и счёл странную реакцию студента вполне обоснованной, поскольку мой пиджак бесследно исчез, рукава и воротник сорочки истлели, а штанины зияли дырами. Судя по тому, как холодил ветерок спину, не обошлось без прорех и сзади. Левый сапог пропал, а правый лишился подошвы, но что самое паскудное — кожу сплошь покрыли красные росчерки полопавшихся сосудов: не иначе таким образом проявились последствия удара семейными чарами рода Пурпурного змея.

С меня ж броню сорвало — хорошо ещё, что полностью шкуры не лишился!

Умятое до размеров пули от крепостного ружья ядро окончательно затихло, но при этом нисколько не остыло — я не без опаски сунул его в жилетный кармашек, затем стянул с ноги правое голенище и в раздражении отшвырнул его прочь. Портянки тоже пропали, пришлось шлёпать по запорошённым снежком булыжникам босыми ступнями.

Ощупав пальцами лицо, я уловил заметную припухлость и прямо на ходу начал избавляться от кровоподтёков. Набежавшие на площадь студенты пытались меня о чём-то расспрашивать, но в ушах после пламенного вопля Заряны мерзко звенело, и я попросту отмахивался от окружающих, пробираясь к тому месту, где сбросил свой кожаный плащ. Отыскал его и поднял с мостовой, затем кто-то принёс и сунул в руки слетевший с головы картуз.

Я бездумно оделся и прикрыл лысину возвращённым головным убором, тогда только сообразил, что уже почти не чувствую пальцев ног. Задействовал крылья ночи, поднялся на пару вершков над мостовой, подобием призрака поплыл к парням, которых откачивали подоспевшие на площадь преподаватели и учащиеся медицинского факультета.

Кабан уже пришёл в себя и вяло, словно из-за пропущенного прямого в голову, отмахивался от пытавшихся помочь ему молодых людей.

— Да отстаньте вы! — потребовал он и во всю глотку гаркнул: — Кочан! — Но тут же поправился. — Тьфу ты! Баян, ты где⁈

— Тут он, не ори! — шикнул я на здоровяка и поплыл-полетел дальше.

Кочана выворачивало наизнанку, и парочка отступивших от него студентов растерянно озиралась, явно не зная, что ещё тут можно предпринять. Вьюн лежал на спине и хрипел, им занималась компания учащихся медицинского факультета — точнее, оная компания ассистировала молодому преподавателю, который не только пытался снять последствия магического отката, но и попутно растолковывал окружающим смысл своих действий.

Встревоженным он мне отнюдь не показался, а вот занимавшиеся Ершом магистр Любор и какой-то седовласый мужчина профессорской наружности то и дело доставали из принесённого с собой саквояжа какие-то алхимические средства. Увы и ах, босяку те помогали мало: из его ушей, носа и глаз струилась кровь, а сам он не подавал никаких признаков жизни.

— Без высшего восстановления мы его не вытащим! — заявил в итоге магистр Любор. — Абрис почти полностью выгорел!

— И чем тут оно поможет? Меридианы и узлы оно в норму не приведёт!

— Но зато исцелит внутренние повреждения!

— А кто возместит расходы? — кисло глянул в ответ профессор.

Я протолкался к ним и объявил:

— Делайте! Всё оплатим!

На седовласого дядечку эти слова особого впечатления не произвели, а вот магистр Любор колебаться не стал и кинул ассистенту связку ключей.

— Неси!

Ничего объяснять тому не пришлось, молодой человек тотчас рванул на медицинский факультет, но не успел он ещё даже скрыться из виду, как на площадь выехала карета с церковной символикой. Студенты начали расступаться, освобождая проезд, и я помахал рукой кучеру.

— Сюда!

Думал, Ерша повезут в больницу, но две монахини с радужками небесно-голубого оттенка занялись им прямо тут. Воздух засветился, и сияние это не просто окутало босяка, но и проникло в него — тот дрогнул и задышал, кровотечение остановилось.

На карете прикатила сразу полудюжина церковников — нашлось кому заняться и остальными: даже