Все на своем месте - Оливер Сакс
Дэви не требовал платы и не патентовал изобретенную безопасную лампу, он безвозмездно передал ее всему миру (в этом он отличался от своего друга Уильяма Хайда Уолластона, сколотившего громадное состояние на коммерческом применении палладия и платины).
То была вершина публичной жизни Дэви – создав безопасную лампу и передав ее стране, он получил общественное признание и одобрение.
Было в Дэви нечто пророческое, мистическое, чего не замечали современники (за исключением, пожалуй, Кольриджа и Фарадея, которые знали его очень близко, а кроме того, и сами были людьми выдающимися и не без странностей), нечто, скрытое за блеском его практических достижений.
Дэви без устали трудился на практической ниве, но одновременно с этим был ярым приверженцем романтизма и натурфилософии – и оставался таким всю жизнь. Мистическая, или трансцендентная, философия вовсе не обязательно противоречит строгой научной организации эксперимента или наблюдения; они могут существовать бок о бок, как это было у Ньютона. В молодости Дэви восхищался идеалистической философией, читая работы Фридриха Шеллинга в страстном переводе Кольриджа; и собственные работы Дэви на практике подтверждали некоторые замечания Шеллинга: что Вселенная – динамическое целое, которое удерживают вместе энергии противоположных валентностей; и энергия при любых превращениях сохраняется.
Для Ньютона пространство было просто бесструктурным промежутком-вместилищем, в котором происходит движение, а силы, подобные гравитации, оставались таинственным примером «действия на расстоянии». Только Фарадей заговорил о том, что силы обладают структурой, что магнит или проводник под током создают заряженное поле. По-моему, Дэви был близок к понятию «поля» – трансцендентному и, в определенном смысле, романтическому понятию, которым мы обязаны Фарадею. Остается гадать, что происходило между двумя гениями-провидцами, Фарадеем и Дэви, когда они, в восторге от работ Эрстеда, Ампера и других, вместе размышляли над недавно открытым феноменом электромагнетизма. Соблазнительно представлять Дэви в качестве связующей фигуры между идеалистической Вселенной Лейбница и Шеллинга и современной Вселенной Фарадея, Клерка Максвелла и Эйнштейна.
В 1820 году Дэви был удостоен высшей чести в науке: он стал президентом Королевского общества. Ньютон занимал этот пост в течение двадцати четырех лет; непосредственный предшественник Дэви, аристократ сэр Джозеф Бэнкс – двадцать два года. Ни одна другая научная должность не приносит большей власти или престижа, но ни одна и не требует столько сил на дипломатические и административные функции. Подсчитано, что Бэнкс за время работы написал более пятидесяти тысяч писем – а возможно, и сто тысяч. Этот непосильный груз свалился теперь на Дэви.
Еще бо́льшими неприятностями отозвались попытки Дэви реформировать Королевское общество, которое к 1820-м годам в некоторой степени превратилось в сборище знатных людей, порой весьма одаренных, которые, однако, ничего особого в науку не вносили. Дэви утверждал, причем не всегда тактично, что Общество постепенно теряет репутацию и что его члены должны доказывать свою полезность. Его зачастую грубые попытки сократить непродуктивную опеку и превратить сборище любителей и джентльменов в общество профессионалов вызывали неприятие и гнев у многих коллег. Постепенно Дэви становился объектом презрения и злобы; тот, чьи манеры когда-то называли «очаровательными», реагировал на все это яростно, заносчиво и непримиримо. На его портретах того времени, висящих в Королевском обществе, можно увидеть опухшее и побагровевшее от гнева лицо. Когда-то самый популярный ученый Англии, он стал, по словам Дэвида Найта, «одним из самых нелюбимых людей во всей науке».
Для Дэви наступили тяжелые времена. Куча мелких проблем в Королевском обществе; дрязги с большинством коллег; разлука с Кольриджем и другими друзьями, с которыми он когда-то был счастлив и открыт; опостылевший брак без любви и без детей. После сорока Дэви начал ощущать органические симптомы – возможные признаки проблемы, которая привела его отца к ранней смерти; и оплакивал свою должность, вспоминая энергию прежних дней. Ему не хватало времени заниматься работой, которая всегда была для него главным, а порой даже единственным источником внутреннего покоя и стабильности; хуже того, он больше не чувствовал себя на переднем крае науки, понимая, что современники считают его ретроградом или маргиналом. Шведский химик Берцелиус, взявший в свои руки неорганическую химию, оценивал работу всей жизни Дэви лишь как «яркие фраг– менты».
Чувство потери и безнадежная ностальгия с каждым годом углублялись.
«Ах! – писал Дэви в 1828 году, – будь у меня возможность вернуть ту свежесть ума, какая была у меня в двадцать пять… чего бы я только не отдал за нее!.. Как живо я помню тот восхитительный сезон, когда, полный энергии, я искал ее и в других; и сила была единением, и единение – силой, когда умершие и неизвестные, великие прошлых веков и отдаленных мест становились волей воображения моими друзьями и коллегами».
В 1826 году умерла мать Дэви. Он был необычайно к ней привязан, как и Ньютон к своей матери, и тяжело переживал потерю. В конце года, в сорок восемь лет – как и его отец в том же возрасте – он пережил кратковременное онемение руки и слабость в ноге, а затем – паралич. Хотя все прошло довольно быстро, мыслями Дэви овладела тяжесть. Он вдруг ощутил усталость от бесконечной борьбы в Королевском обществе, от утомительных обязанностей в суетной жизни: «Здоровье ушло, амбиции удовлетворены, меня больше не снедала страсть к известности; то, о чем я думал с нежностью, ждало в могиле».
Одной из радостей Дэви, возможно, единственной во взрослой жизни, была рыбалка. В других случаях рассеянный, или напыщенный, или неприступный, на рыбалке он обретал истинного себя, к нему возвращалось прежнее дружелюбие. Здесь его разум становился вновь юным и свежим, он мог радоваться, и радовался, чистой игре идей. С годами Дэви, опытный рыбак, стал знатоком наживок и рыб. Одна из его последних работ, задумчивая «Салмония» – и трактат по естествознанию, и аллегория, и диалог, и поэма; Найт называет ее «книга о рыбалке, озаренная естественной теологией».