Все на своем месте - Оливер Сакс
«Дэви проводил свои исследования в романтическом беспорядке, – сообщает нам Найт. – За инкубационным периодом следовала вспышка бурной деятельности». Он работал один, помогал ему только лаборант. Первым лаборантом был младший кузен, Эдмунд Дэви; вторым – Майкл Фарадей, отношения с которым строились неровно: сначала они были безоблачными, потом начались сложности. Фарадей был для Гемфри Дэви почти как сын, «сын в науке» – так французский химик Бертолет называл собственного «сына» – Гей-Люссака. Фарадей, которому в то время было двадцать с небольшим, восторженно слушал лекции Дэви и почтительно подарил учителю аккуратно записанные лекции с комментариями.
Дэви не сразу взял Фарадея в ассистенты. Фарадей был неизвестной величиной; застенчивый, неразговорчивый, неуклюжий, малообразованный. Однако он обладал сильной, рано развившейся любовью к науке и выдающимся умом. Во многом он напоминал самого Дэви, пришедшего когда-то к Беддо. Поначалу Дэви был щедрым и заботливым «отцом»; но со временем, когда Фарадей начал проявлять интеллектуальную независимость, превратился в тирана и даже завистника.
Фарадей, сперва безмерно восхищавшийся пожилым наставником, постепенно начал чувствовать обиду и даже презрение к суетности Дэви. Приверженец фундаменталистской религиозной секты, Фарадей презирал все титулы, награды и звания; он и в дальнейшем наотрез отказывался от них. И все же на глубинном уровне этих двух людей связывали приязнь и интеллектуальная близость. Обоих отличали скромность и некоторая сдержанность в высказываниях, так что остается лишь строить догадки о внутренней истории их взаимоотношений. Так или иначе, творческая встреча двух умов высшего калибра, их продолжительные отношения были необычайно важны для обоих и, несомненно, для истории науки.
Дэви всегда тянулся к социальному статусу, престижу и власти; через три дня после посвящения в рыцари он женился на Джейн Априс – женщине из хорошей семьи, ученой, богатой наследнице и кузине сэра Вальтера Скотта. Леди Дэви (как неизменно именовал ее сэр Гемфри), блестящая собеседница, держала салон в Эдинбурге, но подобно самому Дэви привыкла к независимости и восхищению; они оба не годились для семейной жизни. Брак оказался не только несчастливым, но и разрушительным для научной деятельности Дэви. Все больше и больше энергии он тратил на дружеские посиделки с аристократами, на попытки с ними сблизиться («Он обожал слышать “лорд” в свой адрес», – отмечает Найт) и войти в их круг, что было абсолютно безнадежной задачей в Англии времен Регентства, когда место человека в обществе определялось его рождением, и ни чин, ни высокое положение, ни женитьба не могли изменить это место.
Новобрачные Дэви отложили медовый месяц; сначала они решили провести год на континенте – как только Гемфри закончит текущие исследования. Он работал тогда с порохом и другими взрывчатыми веществами, а в октябре 1812 года занялся первой «бризантной» взрывчаткой – трихлоридом азота, который стоил многим людям пальцев и глаз. Дэви открыл несколько новых соединений азота и хлора и вызвал сильнейший взрыв в гостях у приятеля. Он подробно писал об этом брату Джону: «Обращаться с ним нужно с величайшей осторожностью. Опасно экспериментировать с количествами большими, чем булавочная головка. Я получил серьезное ранение от количества чуть большего».
Дэви частично ослеп – зрение восстановилось лишь через четыре месяца. Неизвестно, какой урон был нанесен дому приятеля.
Свадебное путешествие прошло одновременно странно и смешно. Дэви захватил огромное количество химической аппаратуры и различные материалы: «воздушный насос, электрическую машину, Вольтову батарею… газовую горелку, кузнечный горн с мехами, ртутно-водогазовый аппарат, чашки и резервуары из стекла и платины, а также обычные химические реактивы», – к которым добавил некоторые взрывчатые вещества, чтобы с ними поэкспериментировать. А еще захватил юного ассистента Фарадея (с которым леди Дэви обращалась как со слугой, за что тот ее возненавидел).
В Париже супругов Дэви навещали Ампер и Гей-Люссак. Они принесли ему кусок блестящего черного вещества, обладающего удивительным свойством: при нагревании оно не таяло, а сразу образовывало пар темно-фиолетового цвета. Дэви предположил, что это, вероятно, аналог хлора, – и вскоре подтвердил, что это новый элемент («Новый вид материи», – написал он в докладе Королевскому обществу), и дал ему еще одно «цветное» имя: йод, от греческого ioeides, фиолетовый.
Из Франции новобрачные перебрались в Италию, проводя по дороге эксперименты: во Флоренции с помощью гигантского увеличительного стекла сожгли алмаз[7]; собирали кристаллы в жерле Везувия; анализировали газ из природных отверстий в горах – выяснилось, что он идентичен болотному газу, метану; и впервые подвергли анализу краску старых картин («Всего лишь атомы», – объявил Дэви).
За время этого химического свадебного путешествия на троих, блуждая по Европе, Дэви как будто превращался в неугомонного, пытливого, непослушного мальчишку, полного разных идей. Для Фарадея это было замечательное знакомство с научной жизнью, а вот леди Дэви бо́льшую часть времени скучала. Однако путешествие наконец закончилось, и титулованная чета вернулась в Лондон, где Дэви столкнулся с крупнейшей практической задачей.
Индустриальная революция, набирая обороты, заставляла мир потреблять все больше угля; угольные шахты уходили глубже и глубже – и на глубине человека поджидали горючий и ядовитый газы: «рудничный газ» (метан) и «удушливый газ» (двуокись углерода). Канарейка в клетке служила индикатором присутствия опасного «удушливого газа», а вот о наличии рудничного газа слишком часто сообщал смертельный взрыв. Нужно было придумать лампу, которую можно было бы брать в глубины шахт без угрозы воспламенить рудничный газ в местах его скопления.
Дэви пробовал различные конструкции и попутно открыл несколько новых принципов. Оказалось, что использование в герметичной лампе узких металлических трубок предотвращает взрыв. Затем Дэви экспериментировал с металлической сеткой и обнаружил, что пламя сквозь нее не проникает[8]. Оснащенные трубками и сетками, усовершенствованные лампы Дэви, испытанные в 1816 году, не только доказали свою безопасность, но и по появлению