Кавказец. Он ненавидит меня, а я... - Ксюша Иванова

Уже темно, и мне, конечно, толком не разглядеть! Но... Этот кто-то имеет светлые волосы. Очень похожие на волосы моего брата! На чёрных носилках они выделяются ярким пятном!

— Эрик! — кричу я, дергаясь из рук Адама. — Вы убили его?! Сволочи!

Дергаюсь, но он держит крепко и не позволяет!

Не обращая на меня внимание, брата приносят мимо в сторону того же самого подвала, где только недавно была заперта я.

Это какой-то сон! Это кошмар!

Я сплю и мне просто снится.

Практически повиснув на Адаме, едва переставляя ноги, захожу в дом. Точнее, он меня заводит.

— Увидела? — подходит ко мне гад. — Короче, если хочешь, чтобы он жил, делаешь то, что я скажу... И без фокусов.

И я послушно делаю всё, что мне говорят.

Мне всё вдруг становится как-то безразлично, что ли...

Я надеялась, что Эрик придет и спасет меня, а оказалось, что его самого поймали, ранили и привезли сюда. Ему самому теперь помощь нужна.

И выхода больше нет.

И нас некому теперь спасать.

Потому что папы тоже больше нет.

Значит, это все-таки были люди Эрика? Значит, они пытались вызволить меня отсюда, но потерпели поражение? Значит, я!!!! Сама!!! Своими руками!! Спасала этого подлеца!

Я должна была перерезать ему глотку за то, что он сделал с моей семьёй! А я, слабачка, спасала его мерзкую жизнь.

Значит, я заслужила всё то, что со мной происходит. Значит, я заслужила и то, что будет со мной происходить дальше.

И я сплю, одетая в то самое длинное платье, которое выдала мне его мать. Неудобное, впивающееся по швам в тело. Но вряд ли сейчас мне есть до этого дело!

Я проваливаюсь в сон, как только меня заводят в какую-то комнату и голова касается подушки. Я и здесь предаю свою семью. Потому что МОГУ спать, когда где-то там, возможно, в том самом подвале, сейчас страдает мой брат.

Но и во сне снова и снова я проживаю те же самые мгновения: то мимо меня несут носилки, на которых лежит брат, то я вижу лицо отца во взрывающейся машине. И я плачу, просыпаясь. И засыпая, тоже плачу.

Просыпаюсь я разбитой и больной.

Еще вчера утром весь мир был передо мной! Учеба, подруги, семья — у меня было всё! А сегодня? Что ждет меня сегодня?

В незашторенные окна проникает серый рассвет.

В доме слышны голоса.

Много голосов.

Как будто сюда съехалась по меньшей мере вся восточная родня этого мерзавца.

Долго сижу на кровати, уставившись в стену. Я не знаю, чем себя занять, что делать и вообще, как себя вести! С одной стороны, мне страшно, потому что не далее как вчера во дворе этого дома происходила настоящая перестрелка. Не далее, как вчера, сюда затащили на носилках моего брата.

И только тот факт, что я согласилась сделать все, что потребует этот гад, позволяет мне надеяться на то, что Эрик еще жив.

По мере того, как голоса приближаются к комнате, мне становится всё страшнее и страшнее. По позвоночнику ползет мерзкий холодок, а в животе вкручивается тугая пружина леденящего ужаса.

Господи! Я чувствую, что сейчас что-то будет! Но что, пока не понимаю!

Вскакиваю со своего места, когда дверь распахивается.

В комнату заходят три женщины примерно одного возраста. Во главе — мать чудовища.

Каждая несет в руках одежду.

В глаза бросается белое платье.

В этом доме, в этой ситуации, в руках женщин, одетых в черные одежды, эти белые ткани смотрятся инородно. Как будто яркую бабочку бросили в банку с пауками. И я смотрю на него, не понимая, зачем принесли, кому...

Все трое впиваются в меня взглядами. Мне чудится, что эти взгляды живые — они впиваются в мою кожу, как иголки. Я их ощущаю!

— Неожиданно! Мадина, — говорит одна из женщин. — Она русская? Теперь я понимаю, почему Амир решил заключить брак только по законам России...

— Не болтай, Аида! — обрывает ее мать чудовища. — Амир теперь — главный. Амир сам решает, как будет правильно.

— Девочка, — третья женщина подходит ко мне. — Вставай. Мы поможем тебе собраться.

— Мадина, да у нее вся одежда в крови! — ахает та, которую назвали Аидой.

— Сестра, ты же знаешь, ЧТО вчера у нас случилось! Вот девочка Амиру рану и перевязывала. Потому и испачкалась.

Видимо, выгляжу я не очень, потому что Аида неожиданно касается пальцами моего подбородка, заставляя посмотреть на нее.

— С тобой всё в порядке, девочка?

— Не любезничай с ней! — обрывает мать чудовища. — Её брат сделал...

Она переходит на свой язык и долго что-то объясняет. Я улавливаю только имя. Ну, во всяком случае, мне кажется, что это — имя. Они несколько раз говорят "Самира".

К концу разговора я всей кожей ощущаю ненависть уже не только от одной из этих женщин, но и от всех.

— Раздевайся! Иди в душ! — рявкает та, которую назвали Мадиной. — И побыстрее! Уважаемые люди ждут тебя!

Раздеваться? При них? Здесь?

— Уходите! Я всё сделаю сама! — не выдерживаю я.

— Командовать она еще будет! — третья женщина хватает меня за локоть и рывком поднимает с кровати. — Встала немедленно!

Я заставляю себя отрешиться от происходящего. Сцепив зубы, заставляя себя думать, будто это делается не со мной! И это какую-то другую девушку раздевают руки злых чужих женщин. И это ее толкают в спину, чтобы шла в душ. И это с ней разговаривают, как с отбросом каким-то. Не со мной.

Всё это происходит не со мной.

И я почти верю тому, в чем убеждаю себя.

И только когда мать чудовища говорит:

— Она готова. Можно идти вниз.

И я смотрю на себя в отражение зеркала.

Я не верю! Не верю, что вот эта девушка в белом платье и с покрытой странным образом головой — это я! Не верю!

— Мадина, зачем ЭТУ наряжать в такое платье? — говорит Аида, враждебно суживая глаза.

Как будто я недостойна странного наряда, закрывающего руки и шею и абсолютно не похожего на обычное свадебное платье.

— Она — будущая жена Амира Темирханова, — имя чудовища его мать произносит так, словно он — какое-то божество. А я слышу его впервые. — Потому должна быть одета, как положено.

— Но она — не мусульманка!

— Так и брак будет светский...

Их слова откладываются в моей памяти, словно книги кладутся на полку. Я невольно запоминаю их. Зачем? Не