Уравнение трёх тел - Анна Есина

Криво улыбнулась в ответ и проследовала к заветной комнатушке.

Переезд в подсобку сказался на нашей крикливой начальнице наихудшим образом. Она цеплялась к каждой мелочи: то воду криво выставили (бутылки с этикетками не по ранжиру, видите ли), то счастливого пути пожелали неласково, то выпечку предлагали не слишком настойчиво.

Когда Пэмээска втемяшилась в очередной мой разговор с клиентом:

— Баллы с карты лояльности списать не желаете? — поинтересовалась я. — На балансе тысяча триста, сгорят тридцать первого числа. Давайте спишем!

Седовласый мужик в пуховике и шортах кивнул:

— Конеш, списывайте. Хорошо, что предупредили. Я б забыл.

Я рассчитала мужчину, а едва он вышел за дверь, старший менеджер налетела на меня коршуном:

— Тебя кто за язык тянул? Чего лезешь не в своё дело? Сгорели бы и ладно, с тебя какой спрос?

Не на шутку рассвирепела:

— Мне такое дело! Это мои клиенты, а баллы — их выгода. Многие годами только к нам и ездят из-за этих бонусов. Почему человек должен расстраиваться из-за забывчивости? Я увидела сумму и подсказала. Вы из своего кармана выгоду водителям раздаёте, нет?! Так и нечего ко мне цепляться!

Фыркнула, подхватила запотевший контейнер с обедом и хлопнула дверью с надписью «Служебные помещения», крикнув Ольке:

— У меня законный перерыв пятнадцать минут!

Дёрнула ручку подсобки — заперто. Чудесно. Ни тебе микроволновки, ни местечка для перекуса. Оставалось давиться холодным рисом в кладовке, где хранились небольшие запасы товаров для магазина, однако и там ждала засада. Всё помещение размером с чулан для швабр оказалось под завязку набито папками, стульями, стопками каких-то бумаг и коробками с изображением офисной техники. Видимо, это сохранённый Галиной материальный актив компании, тот, что стоял у истерички на подотчёте. И где прикажете обедать? В туалете или торговом зале?

Недолго думая, вошла в кабинет высокого начальства. Работа там кипела вовсю. Трое человек елозили валиками по стенам, перекрашивая стены в неброский оливковый цвет. Заправщики Арсений и Никита орудовали шуруповёртом, собирая стол и шкафы. Янка с Иркой, наши сменщицы, драили окно, а уборщица Татка на пару с дворником Васильичем оклеивали тканевыми обоями одну из стен.

Великий и Ужасный, но отнюдь не Гудвин сидел в углу с раскрытым ноутбуком на коленях и что-то сосредоточенно печатал. Увидев меня, завис на краткий миг и снова залип в экран.

Ну и славненько. Устроилась на пластиковом ведре с краской. Открыла контейнер и лениво загребла вилкой содержимое. Пожевала. Преснятина какая.

В кабинете царило какое-то наигранное молчание. Изредка взвизгивал шуруповёрт, или скребок жалобно выл, касаясь начищенного до блеска стекла, да шуршали тряпками оклейщики обоев, расправляя новую полосу. Разговаривать никто не осмеливался, только переговаривались по делу едва слышно.

Со скуки достала телефон, тут же вспомнила, что так и не вернула нефтянику Диме его кровные, быстро совершила обратный перевод и с тоской уставилась на обед. Эту бурду мне не осилить.

Входящий вызов потревожил медитативную обстановку. Заиграла спокойная Notan Nigres «Oblivion», однако Артур встрепенулся так, будто на полную мощь врубила мега-хит группы Slipknot.

— Привет, игнорщица, — весело приветствовал Дима. — Я ей, значит, коктейли, соки и Минводы предлагаю, в ответ ничегошеньки, а спустя два дня деньгами в меня швыряет. Как это называется?

— И тебе привет, Дим, — заулыбалась помимо воли, подхватила контейнер и бочком протиснулась в коридор. — Про деньги я тотально забыла...

— Могла и не вспоминать, — перебил он всё тем же жизнерадостным тоном, — а вот приглашению на рюмочку крем-соды я бы обрадовался. Но раз деньги ты вернула, мой черёд выбирать меню, место и время. Как насчёт вечера?

— Ревнивый муж требует котлет, так что увы, — продолжила педалировать любимую отмазку.

— До чего несносный тип, а? Сдаётся мне, ты должна нас познакомить. Хочу посмотреть в глаза тому, кто умудрился привязать к себе такую...

— Мельникова, ты до рассвета намерена языком чесать? — ледорубом вонзился в мозг голос Пэмээски.

Прикрыла микрофон рукой и клятвенно пообещала:

— Пять минут и закругляюсь.

— Ты мне условия диктовать вздумала? А ну живо на рабочее место!

— Дим, ты извини, мне бежать нужно, — вежливо попрощалась, вместо того чтобы оттаскать стервозу за жиденькие лохмы.

— До вечера, — со смешком отвечает мой собеседник, и связь обрывается.

Артур

Раздражает. Обычно к людям отношусь с лёгкой прохладцей, не замечаю их в большинстве случаев. Все проходят фоном, но не эта. Эта спозаранку выбила из колеи.

Ксения Мельникова. Я знал её просто как Ксюху, помнил отнюдь не шикарной женщиной с аппетитной фигурой, а нескладной пацанкой с короткой стрижкой и острыми коленками. Единственной девчонкой в нашем дворе. Братаном большинства моих соседей — не друзей, нет. В ту пору друзей у меня не было. Их и сейчас не наблюдается, только теперь это осознанный выбор, а тогда...

Воспоминания одолевают всё утро. Увижу её, и пошло-поехало. Галопом ерунда выскакивает, о которой и думать забыл с выпускного класса.

Пару минут назад лицезрел, как жеманно колупала вилкой содержимое пластиковой тары с едой, а перед глазами чёткие тени прошлого: летит эта краса с горы на велосипеде, ноги в стороны расставлены, орёт благим матом и рулём крутит в разные стороны, силясь затормозить. Визг обрывается на полузвуке. Включается режим замедленной съёмки, который позволяет разглядеть мельчайшие детали.

Стопором для переднего колеса выступает огромный булыжник. Велосипед подскакивает, перескочить преграду не может. Седока подбрасывает вверх, и она, то есть Ксюха, кубарём летит к подножию склона. Инстинктивно группируется, вжимает голову в плечи, делает в воздухе кувырок и шлёпается лицом в землю. Мне со стороны кажется, что убивается на смерть, но нет. Спустя пару секунд собирает себя в кучу, встаёт на карачки, отплёвывается от пыли и беспечно хохочет. У тринадцатилетнего меня светлеет на душе.

На всех парусах мчусь к зазнобе, мимоходом срываю несколько листов подорожника и предлагаю залепить кровавые ссадины на коленях.

— Видал, Жирж? Лихо я навернулась! — она краешком тонкой ладони вытирает слёзы и продолжает хохотать.

Молчу. В её обществе слова не идут. Я и с другими детьми общаюсь крайне редко, а с ней — совсем никак. Панически боюсь ляпнуть глупость или наоборот показаться заучкой.

Мне её жалко. Видно, что плачет она вовсе не из-за смеха. Испугалась, поранилась. Прихрамывает, пока поднимается к велику и с видимым усилием оттаскивает его к краю проезжей части. И я дико восхищён её храбростью и странной выходкой.

Мелодия звонка вырывает из дурмана воспоминаний. Ксюха спохватывается, бросает на меня короткий взгляд и выбегает за дверь, прижимая телефон к уху. Слышно её заливистое воркование, приторно-нежное и