Портал к тебе - Александра Никишаева
— Нет, — тихо, почти шёпотом произнёс он.
На его губах появилась улыбка. И эта улыбка была пугающе искренней, лишённой всякого притворства, которое он демонстрировал толпе.
— Ты увидела то, чего не увидел никто, — он выдержал короткую, обжигающую паузу, глядя мне прямо в глаза. — Даже я.
В этот момент внутри меня что-то с оглушительным треском обвалилось.
Все годы гнетущего одиночества. Все эти сочувствующие, жалостливые взгляды преподавателей, которые считали мои теории забавным недоразумением. Всё холодное, выжженное молчание родителей, для которых я была лишь досадным отклонением от семейных стандартов.
Всё это вдруг стало неважным. Исчезло, стёрлось, словно старый, ненужный чертёж.
Потому что впервые в жизни кто-то не назвал мои идеи безумием. Не начал поучать меня, указывая на «ошибки» в логике. Не предложил быть скромнее и «приземлённее».
Он просто смотрел на меня так, словно я была единственным человеком в этом зале, который действительно что-то значил. Словно весь этот блеск выставки, все эти «гении» и статусные гости были лишь серым шумом по сравнению со мной.
И в этот миг я впервые в жизни перестала чувствовать себя странной девушкой с нелепыми, недостижимыми мечтами.
Я почувствовала себя настоящим изобретателем.
Глава 6.1
Следующие несколько месяцев превратились в бесконечный, пульсирующий цикл из лихорадочных расчётов, бессонных ночей и едкого озонового привкуса на губах.
Мы перебрались в старую мастерскую на окраине города. Когда-то здесь, кажется, ремонтировали артефакты, но теперь помещение больше напоминало заброшенный склад, пропахший пылью и старым маслом. Из мебели — несколько тяжёлых столов, заваленных исписанными бумагами и обломками деталей, да старый кожаный диван, который, судя по его потрескавшемуся виду, вполне мог помнить ещё времена основания Академии.
Для нас это было идеально. Это был наш личный кокон, наша крепость из чертежей и медной проволоки.
Мир за этими стенами перестал существовать. Он стал плоским, неинтересным, лишним. Оставались только бесконечные схемы, эфирные контуры, резкий запах раскалённого металла и мы двое.
Я отвечала за архитектуру пространства. За те невидимые, натянутые до звона нити, которые нужно было проложить между точкой А и точкой Б, заставив их существовать одновременно в одной точке. Это была почти ювелирная работа с самой тканью реальности.
Дэмиан взял на себя техническую часть. Он вернулся к своему эфирному аккумулятору и за эти месяцы практически пересобрал его с нуля. То, что когда-то выглядело как громоздкий металлический цилиндр, превратилось в сложнейшее устройство с десятками переплетающихся контуров стабилизации. Он бесконечно изменял схемы, перепаивал соединения, экспериментировал с кристаллами-проводниками и мог часами ругаться сам с собой, в ярости отбрасывая неудачные варианты.
Мы спорили и друг с другом. До хрипоты, до дрожи в пальцах.
Мы перечёркивали целые страницы расчётов, оставляя на бумаге глубокие борозды от карандаша. Разбрасывали чертежи по полу, превращая мастерскую в бумажный лабиринт. Несколько раз умудрялись поссориться из-за коэффициента стабилизации так яростно, будто речь шла о государственной измене.
А потом один из нас находил ошибку.
И всё начиналось сначала. Снова этот азарт, снова этот бешеный ритм, который заставлял сердце биться в такт с пульсацией эфира.
В моменты полного, выжигающего истощения мы просто сидели на полу, прислонившись спинами к холодной стене, и делили одну коробку дешёвой, уже успевшей остыть еды.
Иногда мы даже не разговаривали. Тишина между нами была плотной, комфортной, наполненной общим пониманием, которое не требовало слов. За окном стояла глубокая, глухая ночь, но для нас времени больше не существовало. В мастерской горели только лампы над рабочими столами, отбрасывая резкие жёлтые пятна света на исписанные чертежи и наши серые от усталости лица.
И именно тогда я впервые за очень долгое время почувствовала себя...
Правильно.
Я больше не была странной. Не была «неудобной» или слишком шумной в своих мыслях. Я больше не была той девочкой из обедневшего, задыхающегося в долгах рода, которая зачем-то решила влезть в суровое мужское ремесло. Я больше не была человеком с нелепой, почти детской мечтой.
Я была частью чего-то настоящего. Живого. Общего.
— Ты слишком осторожничаешь, Элис, — однажды проворчал Дэмиан, в очередной раз раздражённо проводя пальцами по своим растрёпанным волосам. — Ты пытаешься заставить эфир вести себя так, как тебе удобно. Ты хочешь его приструнить.
— А что мне ещё остаётся? — я тихо усмехнулась, не отрывая взгляда от расчётов.
— Дай ему свободу, — просто сказал он.
Я медленно посмотрела на него поверх чертежа, приподняв бровь.
— Если я дам ему свободу, нас размажет по стенам этой мастерской тонким слоем. Вместе со всем оборудованием.
Он коротко усмехнулся, и в его глазах мелькнул тот самый азарт, который так сильно меня притягивал.
— Зато мы проведём эксперимент.
— Какая утешительная перспектива, — я закатила глаза, но в груди разлилось странное, тёплое чувство.
Он рассмеялся. Громко, искренне. И я, сама того не замечая, засмеялась вместе с ним.
Мы смеялись часто. По-настоящему, открыто, иногда до боли в животе и слёз на глазах. Это был смех двух людей, которые, блуждая в абсолютном, ледяном одиночестве, неожиданно столкнулись в темноте и обнаружили, что они — одного вида.
Я всё чаще ловила на себе его взгляд. Но теперь в нём больше не было того холодного, оценивающего интереса, который я заметила на выставке. Он изменился. Стал тёплым, почти нежным, обволакивающим.
И я, к своему тайному ужасу и одновременному восторгу, начала отвечать ему тем же. Наверное, именно тогда я впервые позволила себе допустить шальную мысль, что между нами может возникнуть нечто большее, чем просто общая одержимость расчётами и бессонные ночи над чертежами.
Глава 6.2
А потом наступил день, который навсегда разделил мою жизнь на «до» и «после».
К вечеру мы наконец подключили аккумулятор к