Цена перемен - Юлия Арниева
Мне был зачитан целый катехизис, и преподносился он в несколько приемов — за завтраком, после завтрака и на крыльце, дабы ни одно слово не затерялось. Беречь графа: «Мужчины в его летах, Катрин, как старые часы — тронешь лишний раз, и все, стали. Корми его получше и не спорь по пустякам, спорить будешь о важном». Писать не реже раза в месяц: «Я ведь не прошу многого. Четыре строки. Жива ли ты, здорова ли, — неужели графиня пожалеет четырех строк для родной матери». И, разумеется, Лидия: «Подумай все-таки о сестре. Сердце-то у тебя не камень, я знаю. Это все дед, его порода, он тоже сперва считал, а потом уже чувствовал… если оставалось время».
— Непременно, матушка, — отвечала я на все разом, и она, кажется, была довольна: ответ подходил к любому пункту.
У кареты состоялось прощание со всеми полагающимися церемониями. Матушка прижала ладонь ко лбу, покашляла — сухо, с расстановкой, дважды — и объявила, что чувствует: видимся мы в последний раз. Произнесено это было тем же тоном, каким объявляют о переносе обеда на час позже, и я, выразив надлежащее огорчение, помогла ей подняться в экипаж. Там ее уже ждали грелка, меховой полог и корзина с гостинцами: горшочек засахаренного вест-индского имбиря, флакон лавандовой воды с Пикадилли, головка сахара в синей бумаге и сверток лент для внука, который в своем младенческом возрасте едва ли оценил бы и брюссельское кружево.
Норт затворил дверцу. Кучер взял вожжи.
И вдруг, когда церемония окончилась и зрителей не осталось, матушка опустила оконную раму и посмотрела на меня просто, без всякого спектакля. Так, как не смотрела ни разу за все эти дни.
— Ты хоть ешь там… в Норфолке, — сказала она. — Худая совсем. Смотреть страшно.
Карета тронулась прежде, чем я нашлась с ответом. Я стояла на крыльце, глядя, как экипаж сворачивает за угол, и думала о том, что за всеми сундуками, наставлениями и мнимыми болезнями прячется обыкновенная стареющая женщина, которая любит своих детей так, как умеет, — неудобно, шумно и не тех сильнее, кого следовало бы. Изменить в этом ничего было нельзя. Можно было только отправить ее домой в теплой карете и с корзиной гостинцев — что я и сделала.
Вернувшись в дом, я поднялась к себе в кабинет: до приема у леди Уилкс оставалось еще несколько часов. Это время я потратила на чертежи. Около трех часов я набрасывала и перечеркивала план нового здания мануфактуры, закладывая в него запас под будущие мощности — на тот случай, если мистер Вэнс примет мои условия.
За работой время пролетело незаметно, и когда миссис Грант, предупрежденная о моем выезде, постучала в дверь, чтобы напомнить о времени, я поблагодарив ее, поднялась в свои покои. Там с помощью Джейн я сменила домашний наряд на визитное платье, и вскоре устраивалась в экипаже.
Гостиная на Гросвенор-стрит встретила меня гулом двух десятков голосов и смешанным духом свечного воска, свежесваренного кофе и тяжелых эссенций, собранных в одной натопленной комнате. Гостей оказалось заметно больше обыкновенного, и очень скоро я поняла причину.
Причина восседала на бархатной подушке на небольшом диване, к которому никто не смел приблизиться без боязни помешать. Дымчато-серый, отъевшийся за неделю до круглости, кот принимал гостей с невозмутимостью восточного паши: полуприкрыв глаза, обернув лапы хвостом и снисходя до подданных не чаще, чем того требовало его достоинство. Дамы подходили к нему едва ли не с реверансами. Одна из них, наклонившись, осторожно протянула руку; кот обнюхал перчатку, немного подумал и потерся о ее пальцы и по гостиной прошел такой вздох, словно совершилось явление святыни.
— … из самой России, — вела рассказ хозяйка с упоением заядлого искателя редкостей. — Их держат при дворе русских царей, и вывоз, представьте, строго воспрещен. Моряки из Архангельска рискуют жизнью, доставляя их в Англию… Нет-нет, и не просите, где я его добыла! У меня свои пути, и я не выдам их даже под пыткой. А голос! Когда он мурлычет у меня на коленях, я забываю про мигрень прежде, чем допью чай. Доктор Эмброуз осматривал его третьего дня и заявил, что наука еще скажет свое слово об этих созданиях.
Доктор Эмброуз, насколько мне было известно, пытался избавить леди Уилкс от мигреней восьмой год без малейшего успеха, так что слово науки в его устах стоило недорого, но гостиная внимала. Я пила чай в стороне и с наслаждением слушала собственную выдумку, которая за несколько дней успела обрасти царским двором, запретами на вывоз и ученым доктором — подробностями, о которых я леди Уилкс даже не заикалась. Пущенный мною слух уже жил своей жизнью, с каждым пересказом приобретая все более пышные и нелепые подробности.
Разговоры тем временем в гостиной текли своим чередом, и я слушала их вполуха, выуживая полезное из светского потока. Говорили о мире: подписан ли будет договор в Амьене и отчего лорд Корнуоллис задерживается во Франции четвертый месяц, точно его там держат за пуговицу. Пожилой джентльмен у камина уверял, будто Бонапарту мир нужен как воздух и все решится до Пасхальной недели; его сосед возражал, что корсиканцу верить — себя не жалеть, и что мир этот станет не миром, а лишь передышкой перед новым ударом. Дамы находили политику скучной и неизменно возвращались к коту.
Прощаясь, леди Уилкс задержала мою руку в своих.
— В субботу вы у Уэстморленд, в ложе? — И, не дожидаясь ответа, понизила голос до того доверительного шепота, который у нее бывал слышен через две комнаты: — Разумеется, у нее. Весь свет только об этом и говорит. Так вот, дорогая: поговаривают, она собирает на субботу совершенно особенное общество. И будто бы там ожидает быть одно… важное лицо. Лицо, которое в театрах вообще не увидишь. Кто именно молчат, а когда в Лондоне молчат, это всегда куда серьезнее, чем когда болтают.
— Важное лицо? — повторила я. — Что ж, тем любопытнее окажется вечер.
— Пьеса разыграется прямо в ложе, поверьте моему слову, — она посмотрела на меня со значением, которого и не думала скрывать. — Будьте осторожнее там, дорогая.
Я лишь слегка наклонила голову, принимая ее предостережение. Но, уже сидя в карете по дороге домой, поймала себя на том,