Империя Эйернон. Подари мне счастье - Аля Герм

На лице Элдрина задрожала кожа — не от страха, а от борьбы между разумом и безумием. Страх мелькнул — и исчез, сожжённый фанатизмом.

— Так будь по-твоему, наследник! — прошипел он, слюна брызнула из уголка рта. — Умри вместе со своей скверной!

Он взмахнул рукой — резко, как палач, — отдавая приказ страже.

Но приказ застыл в воздухе.

Из самой густой тени, что отбрасывала упавшая дверь, поднялась фигура. Не пошла. Не вышла. Поднялась — как тьма, решившая стать плотью.

Сначала — пальцы в чёрных перчатках. Длинные, изящные, но с костяшками, покрытыми шрамами. Потом — скулы, острые, как лезвия. Кожа — тёмная, как обсидиан, но не матовая — с отливом, как ночной шелк. И наконец — волосы, серебряные, не как у старика, а как нити луны, спрядённые в тьме.

— Жаль, магистр Элдрин, — голос Хассияна прозвучал прямо у него за ухом, бархатный и смертельно спокойный, — вы могли бы стать величайшим историком нашего времени. Ваше знание архивов было... безупречно. Но вы предпочли роль палача. Это до смешного предсказуемо.

Элдрин резко обернулся. Глаза расширились — не от ужаса, а от неверия: как тень посмела стать лицом?

Он попытался отпрыгнуть — но тени ожили. Они сползли со стен, обвили лодыжки, запястья, шею — не как верёвки, а как корни, что вросли в плоть. Он задохнулся, но не от удушья — от стыда: его поймали, как вора.

— Хассиян Лассоран! — выдохнул он, задыхаясь. — Это не ваша война!

— О, но это самое что ни на есть мое дело, — Хассиян мягко улыбнулся. В улыбке не было тепла — только холодная ирония, как у того, кто видел конец мира и вернулся, чтобы посмеяться над его началом. — Вы пришли в мой дом, решив, что ваши предрассудки важнее мнения хозяина. Это дурной тон. А я, как вам известно, большой педант в вопросах этикета.

В этот миг гвардия Совета ринулась вперёд.

Но не успела.

Янистен сдвинулся.

Не шаг. Не бросок. Размытое пятно скорости — как молния, что бьёт, пока гром ещё в горле.

Его клинок не зазвенел — он свистнул, разрезая воздух. Он не целился в сердца — он бил по рукам. Первый жезл вылетел из ладони, искря на лету. Второй — раскололся, как тростник. Третьего стражника Янистен остановил локтем в горло — не ударил, а вдавил, как гвоздь в доску. Тот рухнул на колени, захлебнулся, задохнулся.

— Не двигаться! — голос Янистена ударил, как плеть по голой спине. — Следующий удар будет последним. Мое терпение иссякло ровно в тот миг, когда вы посмели вломиться с оружием в дом моей семьи. Это уже не служба. Это личное.

Тем временем Себастьян и Изавель действовали без слов.

Себастьян поднял руку — не для заклятия, а как страж, что закрывает ворота. Воздух вокруг стражников сгустился, стал вязким, как смола. Они замерли — не в страхе, а в агонии, пытаясь вдохнуть, но не могли.

Изавель же не шевельнулась. Только её губы слегка дрогнули — и над Нисой и Дагорном вспыхнул купол, не видимый глазу, но ощутимый всей кожей — как стена, что дышит.

— Ни одна пылинка не упадёт на них, — прошептала она. Голос — не дрожал. Не кричал. Он был. — Пока я дышу. Это мой долг и моя честь.

Элдрин, видя, как его план рассыпается, как песок сквозь пальцы, взвыл — не голосом, а душой.

Он вырвался из пут теней, разорвав рукав мантии. Его глаза налились кровью, но он смотрел не на Дагорна, не на Хассияна — только на Нису. В его взгляде был ледяной огонь — не магия, а ненависть, выстраданная веками.

— Скверна! — завопил он, и из груди вырвался сгусток холода. Он сформировался в руке в кристалл, сверкающий, как лёд на солнце, но ядовито-голубой, как смерть.

— Гори в вечности!

Он швырнул кристалл.

Не бросил — выплюнул, как яд, как последнее проклятие.

Клинок льда помчался к Нисе, оставляя за собой иней, что тут же покрыл стеллажи, заморозил чернила в чернильницах, остановил хронометры.

— НЕТ!

Это был не крик. Это был рык — дикий, первобытный, как у зверя, теряющего детёныша.

Дагорн рванулся вперёд, чтобы закрыть её собой. Его лицо исказилось — не от страха, а от ярости, что он не успеет.

Но Ниса сама сдвинулась.

Не разумом. Не решимостью. А телом — тем, что выстрадало часы тренировок, боль поражений, тепло его рук.

Она шагнула навстречу смерти. Одной рукой — оттолкнула Дагорна — не грубо, а точно, как учил Янистен: «в безопасную зону». Другой — простёрла ладонь.

Не как щит. Не как оружие. А как врата.

Когда ледяной кристалл коснулся её кожи, не произошло взрыва.

Её дар не ударил. Он обнял.

Серебряный свет не поглотил лёд — он принял его, как мать принимает боль ребёнка. На мгновение в воздухе повисла сфера — переливающаяся, живая, как пульс мира.

А потом...

Сфера схлопнулась.

И энергия не полетела назад.

Она исчезла здесь — и появилась там. Прямо в груди Элдрина. В самом сердце того вакуума, что он выстроил вместо души.

Магистр замер. Глаза — не испугались. Они удивились. Изо рта повалил ледяной пар, но на груди расцвело алым — и оно светилось изнутри золотом.

— Нет... это... невозможно... — прохрипел он.

Из его глаз, рта, ушей хлынул огонь — не пламя, а свет, чистый, как утро над горами. Он сгорел за секунду. Не с криком. С тихим хлопком, как лопнувший пузырь.

На месте человека — кучка пепла. Над ней — золотистое марево, что рассеялось, как дыхание.

Тишина после была оглушительной. Не пустой. Плотной, как вода на глубине.

Ниса стояла, не шевелясь. Её рука была вытянута вперёд, пальцы дрожали — не от страха, а от вибрации в костях, как после удара молотом по наковальне. По щекам текли слёзы — холодные, как утренний иней. Она смотрела на пепел. В груди — ничего. Ни боли. Ни облегчения. Только пустота, как в пещере, где давно не было голоса.

— Я... убила его... — выдавила она, голос срывался, как у того, кто кричал до хрипоты.

Дагорн взял её за плечи и развернул к себе. Его лицо — бледное, на лбу пот, но