Истинная для бывшего мужа-дракона - Рия Адри

— Лина останется без обоих домов.

Я потянулась к ней, но не успевала.

Виктор успел.

Он поднялся с пола и вцепился в Калисту сзади.

— Нет.

Калиста резко повернулась.

— Ты?

— Да, — сказал он, и в голосе больше не было слепка. Только Виктор. Испуганный, виноватый, жалкий, живой. — Я всё испортил. Значит, хоть это исправлю.

Она ударила его ножом под рёбра.

Виктор задохнулся.

Но телефон из её руки выбил.

Арвен сорвался с порога ровно на один шаг.

Серебряный огонь подхватил телефон до падения.

Порог дрогнул.

В палате моё прежнее тело выгнулось.

— Арвен! — крикнула я.

Он вернулся на линию.

Поздно.

Не для тела.

Для него.

Серебряное пламя ударило обратно в его грудь. Арвен пошатнулся, но удержал порог. На губах появилась кровь.

Калиста, вся в крови, посмотрела на нас и поняла, что проигрывает.

Тогда она сделала последнее.

Схватила Виктора за ворот и потянула в открывшуюся серую щель.

— Раз ты так хочешь искупить, сделаешь это у себя дома.

Они исчезли вместе.

Телефон упал к ногам Арвена.

Порог зашатался.

Мама на экране кричала моё имя.

А Арвен медленно опустился на одно колено.

— Выбирай сейчас, Лина, — сказал Самуил. — Порог не выдержит второй удар.

Глава 28

Глава 28

Порог не выдержит второй удар.

Эти слова не испугали меня сразу. Страх требует свободного места, а внутри всё уже было занято: маминым голосом из телефона, кровью на губах Арвена, исчезнувшей Калистой, Виктором с ножевой раной, Наей в малой чаше памяти, Марой, которая держала путь из последних сил.

Слишком много жизней зависело от того, что я скажу.

Раньше я думала, что главный выбор будет выглядеть иначе. Тише. Честнее. Я буду стоять между двумя дверями, Арвен рядом, мама по другую сторону, и у меня будет хотя бы несколько минут, чтобы понять себя без ножа у чьего-то сердца.

Но моя жизнь давно не спрашивала, в каких условиях мне удобно принимать решения.

Арвен стоял на одном колене у серебряной линии. Порог горел вокруг него бело-серебряным светом. Он держал телефон в окровавленной руке, а второй ладонью упирался в каменный пол. Плечи дрожали от напряжения, но лицо оставалось спокойным.

Слишком спокойным.

— Не смотрите так, — сказала я.

Он поднял глаза.

— Как?

— Будто уже решили платить собой.

— Я держу порог.

— Я вижу.

— Тогда выбирай не меня. Выбирай жизнь.

Голос у него был хриплым, но точным. Он действительно старался. Даже сейчас, когда каждая часть его драконьей природы, должно быть, требовала сжать меня в руках и не отпускать к свету.

Телефон лежал между нами экраном вверх.

Мама смотрела прямо в камеру. Слёзы текли по её лицу, но она не просила вернуться. Не звала. Не держала. Только повторяла:

— Доченька, я здесь. Я держу. Я люблю тебя.

И это было тяжелее любых уговоров.

Ная в серебряной чаше светилась тихо. Серый огонёк дрожал, но не рвался к старому телу. Элира стояла рядом с чашей, держала ключ Севрины и смотрела на меня так, будто передавала мне обратно моё же право: жить не из долга.

Мара с трудом подняла голову.

— Лина… мост открыт. Но долго не смогу.

— Я знаю.

Самуил положил сердечный ключ на камень.

— Если выбираешь старое тело — говори имя прежнего мира, смотри на мать и отпускай метку. Если выбираешь это тело — говори имя здесь, смотри на свою жизнь и проси мать отпустить тело. Если хочешь оставить мост, нужно назвать оба мира и выбрать один дом сердцем.

— А если ошибусь?

Старик посмотрел на меня очень мягко.

— Живые всегда рискуют ошибиться. Мёртвые уже ничего не выбирают.

Прекрасно.

Утешение уровня “хуже будет только смерть”, но от Самуила и это звучало заботливо.

Я подошла к телефону.

Арвен напрягся.

— Лина, к линии близко.

— Я знаю.

— Если свет потянет…

— Я скажу.

— Не геройствуй молча.

Я посмотрела на него.

— Это моя фраза.

— Теперь общая.

Даже сейчас я едва не улыбнулась.

Потом опустилась на колени перед телефоном. Белый свет палаты лёг на мои руки. Я увидела своё прежнее тело. Врачи стояли в стороне, словно что-то в комнате заставило их ждать. Мама держала кулон на моей груди и смотрела на экран телефона так, будто видела меня не глазами, а всем сердцем.

— Мам.

— Я здесь.

— Тело слабое?

— Врачи говорят, что сердце держится. Но они ничего не понимают. Я тоже, если честно.

— Ты хорошо держишься.

Она выдохнула сквозь слёзы.

— Я потом развалюсь. Сейчас нельзя.

Горло сжалось.

Да. Это точно моя мама.

Я провела пальцами по экрану, хотя касалась только стекла.

— Я могу вернуться.

Арвен за моей спиной не издал ни звука.

— Я знаю, — сказала мама.

— Но если вернусь сейчас, этот мир потеряет меня резко. Арвен может пострадать. Мара тоже. Путь закроется. Ная останется без суда. Калиста с Виктором ещё где-то между мирами.

— А если останешься?

— Моё прежнее тело продолжит жить на границе, если ты отпустишь его как единственный дом. Мост можно будет открывать редко. Я смогу искать способ прийти честно. Или однажды вернуться, если выберу.

Мама закрыла глаза.

— А ты чего хочешь, Лина?

Вот теперь стало больно.

Потому что она не спросила, что правильно. Не спросила, кого спасти. Не спросила, где нужнее.

Спросила про меня.

Я посмотрела на свои руки. На метку. На шрамы от целительства. На платье, испачканное землёй и кровью. На оранжерею, где Севрина когда-то спрятала милосердие. На Мару, мою семью в этом мире. На Элиру, которая выжила. На Наю, которая получила имя. На Арвена.

Он стоял на пороге. Бледный, опасный, упрямый. Мужчина, который начал нашу историю с равнодушия и власти, а теперь учился быть границей, а не клеткой.

Любила ли я его?

Да.

Страшное слово оказалось тихим.

Без грома, без сияния, без внезапного открытия. Я просто знала. Уже давно. Злилась, боялась, спорила с собой, откладывала признание до более подходящего времени. Но подходящее время, как выяснилось, не обязано быть спокойным.

Я любила его.

И это не отменяло маму.

Не отменяло прежнюю жизнь.

Не отменяло мой страх.

— Я хочу жить здесь, — сказала я. — Сейчас. В этом теле. В этом мире. Не потому, что