Империя Эйернон. Подари мне счастье - Аля Герм

— Эту искру, которую вы так боитесь, — его голос громыхнул, низкий и неумолимый, как предгрозовой гром, — вам придётся вырвать из меня. И я крайне сомневаюсь, что у вас хватит на это силы.

В этот момент, словно по мановению волшебной палочки, с оглушительным грохотом распахнулись все двери зала одновременно.

В проёме главного входа, залитый светом, стоял Император Тармир.

Он был в полном императорском облачении — в мундире из чёрного бархата, расшитом золотыми драконами, с тяжёлой платиновой короной на голове и древним скипетром из слоновой кости и обсидиана в руке. Его появление было настолько величественным и внезапным, что несколько магистров невольно, на чистом инстинкте, вскочили с мест.

— Довольно!

Его голос прозвучал не громко. Но он прозвучал с такой силой, такой неоспоримой властью, что зал замер в абсолютной, гробовой тишине. Казалось, само время остановилось.

Тармир медленно, не спеша, прошёл через весь зал к трону председателя Совета. Его шаги отдавались гулким эхом. Он остановился перед Элдрином, и его взгляд, тяжёлый и пронзительный, упал на магистра, как приговор.

— Совет, — произнёс он, и в этом одном слове прозвучало и разочарование, и конец, — забыл своё место. — Он сделал паузу, давая этим словам просочиться в каждое сознание. — Вы здесь для того, чтобы советовать. Консультировать. А не для того, чтобы бросать вызов своей правящей династии. Не для того, чтобы вершить суд над теми, кто находится под нашей защитой.

Он обвёл взглядом весь зал, и никто не смог выдержать его взгляда.

— Леди Даррэн, — Тармир произнёс её имя чётко и ясно, — признана династией Веленских. Признана лично мной, вашим императором — драконы вас подери! — Она находится под защитой короны. Она — ваше будущее. Этот вопрос закрыт. — Он снова посмотрел на Элдрина. — Навсегда. Заседание окончено. Всем покинуть зал.

Его слова повисли в воздухе, не допуская возражений, споров, даже мыслей. Это был не приказ. Это был ультиматум. Закон.

Магистры молча, потупив взоры, как стадо побитых псов, начали поспешно выходить. Элдрин поднялся последним. Он бросил на Нису взгляд, полный немой, яростной ненависти и холодного расчёта, развернулся и вышел, не сказав ни слова.

Дагорн не ждал. Он схватил Нису за руку не нежно, а почти силой, его пальцы сжимали её запястье с такой силой, что должно было быть больно, но она чувствовала только жар, бегущий по венам от его прикосновения. Он почти потащил её за собой из зала, не глядя по сторонам, не отвечая на немые вопросы в глазах родных.

Он завёл её в первый же попавшийся пустой боковой коридор, отдалённый от главных залов, резко развернул и прижал к холодной мраморной стене, своим телом закрывая от всего мира, от любых глаз.

— Никогда, — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости и переполнявших его эмоций, губы касались её кожи, когда он говорил, обжигая дыханием, — никогда больше так не делай. Не вставай перед ними одна. Слышишь меня?

Его руки дрожали, когда он обнимал её, прижимая так близко, что она чувствовала каждый мускул его напряжённого тела, каждое бешеное сердцебиение, бившееся в унисон с её собственным.

— Я видел, как он смотрел на тебя. Элдрин. Видел, как он хочет тебя уничтожить, стереть в порошок. — Дагорн впервые за всё время выглядел по-настоящему потерянным, его железная уверенность дала трещину, обнажив сырой, животный страх. — Я бы убил их всех. Перерезал бы глотку каждому, кто посмотрит на тебя с угрозой. Сжёг бы весь этот проклятый Совет дотла, не оставив камня на камне. Ради тебя.

Он откинул её голову назад, его пальцы вцепились в её волосы, а губы прижались к её шее, вдыхая её запах, словно пытаясь вдохнуть в себя саму её сущность, убедиться, что она здесь, она цела.

— Ты не представляешь, — он говорил прерывисто, перемежая слова жгучими поцелуями, которые он оставлял на её коже, — как мне тяжело сдерживаться рядом с тобой. Каждый день. Каждую секунду. Я схожу с ума от мыслей, что могу потерять тебя. Что кто-то посмеет...

Его руки скользнули по её бокам, обжигая даже через плотную ткань платья, сжимая её так, будто он хотел вдавить её в себя, сделать частью себя.

— Если бы не все эти проблемы, не эта проклятая политика... — он оторвался, чтобы посмотреть ей в глаза, и в его взгляде пылала такая голодная, неконтролируемая страсть, что у неё перехватило дыхание и похолодело внутри, — я бы не раздумывая снял с тебя это платье прямо здесь, в этом коридоре. Прижал бы тебя к этой холодной стене и заставил забыть обо всём на свете. Обо всех них, обо всём этом ужасе. Только ты и я.

Он снова прижался к её шее, и его голос стал тише, хриплее, но от этого ещё более насыщенным желанием и обетованием:

— А потом унёс бы тебя в свои покои, запер бы дверь на все замки и не выпускал из объятий до тех пор, пока ты не стала бы полностью моей. Пока мы не растворились бы друг в друге окончательно, и никто и ничто не смогло бы нас разъединить.

Ниса не отвечала. Она не могла вымолвить ни слова. Она лишь впилась пальцами в мышцы его плеч, позволяя ему говорить, чувствуя, как его слова, его признание, его боль и его желание зажигают в ней ответный, в равной степени яростный и всепоглощающий огонь. Они оба дышали неровно, их тела говорили то, что было слишком опасно произносить вслух.

Он отступил на шаг, его грудь вздымалась. В его глазах бушевала настоящая война — между ослепляющим желанием и холодным долгом, между мужчиной и наследником престола.

Они стояли так несколько бесконечных мгновений в мраморном коридоре Императорского дворца — два сердца, бьющиеся в унисон против всего мира. Современные магические светильники мягко освещали позолоченные панели, в которых отражались их силуэты.

Он не успел договорить.

В этот момент главные двери зала с оглушительным грохотом распахнулись, словно их выбил таран, выкованный из самой ярости. Свет из коридора хлынул внутрь не просто как поток — он взорвался, рассеивая многовековую тьму Совета, как солнце, врывающееся в склеп. Магистры инстинктивно зажмурились, прикрывая лица руками, будто их глаза не выдерживали света правды.

На пороге, залитый этим светом, стоял Себастьян Даррэн.

Он не шёл — он входил, как тень, что стала плотью, как гроза,