Звёзды в темноте - Дарья Весна

Бледноликая пленница в жёлто-лунном платье обречённо сидела на полу тронного зала.

Ышкыр нервно зыркнул на это диво. Эльфийки к ним в плен почти не попадали. Эльфы — да, так с теми всё просто — кого не запытали, того бархусу на поживу, на арену. Но бархуса грохнул проворный дроу, а слизеню этой доходяги всего на один укус — не поесть, а только разозлиться. Ещё охранниками своими ненароком подзакусит. Кто потом захочет его охранять?

Прикасаться к светлой тоже не особо хотелось.

Видели ли вы когда-нибудь раскрывшиеся в ночи лунники, освещенные полной луной, сияющие бледно-золотистым светом и пахнущие так… так сладко, что орки старались обходить цветущие поляны стороной, чтобы не унюхать ненароком мерзкий запах? Знакомо ли вам это кошмарное чувство, когда что-то непрошено-чуждое (или давно забытое?) пробирается куда-то повыше желудка, пытается пустить там корни и шепчет, что есть и другая жизнь? И в этой другой жизни поют песни, танцуют на залитых лунным светом полянах, и в ней нет места злу.

Ышкыр с ужасом содрогнулся от воспоминаний. Гадское чувство!

Светлая пришла в себя и открыла небесно-голубые, как утреннее небо, глаза.

Ышкыр содрогнулся повторно. Как будто проклятущее солнце к ним под землю заглянуло! Стоящие рядом с ним орки зарычали от гнева. Ышкыр задёргался. Нужно было срочно брать дело в свои лапы.

— Какая неприятная встреча! Кто же это тут у нас обретается? — на пробу рыкнул Ышкыр самым злорадным тоном. — Неужели вы принесли корм для моих драгоценных зверюшек? — обратился он якобы к заявившимся ребяткам. — Или это новая игрушка для бархуса?

Орки в тронном зале подуспокоились и довольно захрюкали. Кто-то из них заорал: «Корм», кто-то: «Игрушка»!

Эльфийка молчала.

В её глазах сквозила неизбывная печаль, словно она всё ещё находилась на злополучном перевале, рядом с теми, кто уже никогда не услышит запах цветов и не увидит звёздного света.

Когда Главный орк приставил к её горлу свой грязный, испачканный застарелой кровью и нарочито затупленный клинок только одна слеза скатилась по её щеке и упала на лезвие. Слеза, как живая потекла по клинку, и Ышкыру показалось, что от этой проклятой солёной капли клинок светлеет на глазах.

— Эй, что могёшь, ушастая? Стрелять из лука, швыряться ножами или мой клинок тебе по плечу? — с издёвкой вопросил орк.

Если становится страшно, нужно скорее запугивать других, чтоб не забывались — рабочая схема. Ышкыр ею с детства пользовался.

Пленница безразлично молчала. Только кроткий взмах потемневшими от слёз ресницами и небесный взгляд на короля орков дали понять, что она его услышала. Ышкыр нажал клинком на горло светлой посильнее.

— Я умею петь, — внезапно тихо, но твёрдо произнесла она.

Тихо, но примолкшие в ожидании орки расслышали каждое слово. Морды у большинства из них расплылись в ехидных ухмылках. Ышкыр пришёл в ужас, а его менее продуманные подданные дружно завопили: «Пусть поёт!».

Кто-то не вовремя вспомнил, как пел прошлого года пойманный гном вот так же поприжатый за горло. Орки потом ещё долго этот концерт поминали! Недобрым рыком. Хотя пара непристойных песенок, исполненных пленником после того, как ему споили пару жбанов старого самогона, прочно вошла в оркский фольклор. К ним даже добавили пару куплетов, в которых они, орки, добивают всех главных героев. Для большей правдоподобности.

Пока Ышкыр искал достаточно хитрый предлог, чтобы так и не услышать пения светлой, эльфийка посчитала, что с неё достаточно воплей. Или решила, что если пришло время умирать, лучше принять смерть под собственный голос, а не под грубые вопли орков.

И она запела.

Она запела о золотом солнечном свете, который сменяет звёздный на рассвете, и вдыхает жизнь в каждую травинку, в каждый цветок. О ветре, который пробуждает в душе свободу, что ведома каждому живому существу, о солёных брызгах, которые разносит ветер и белых облаках, что бегут вслед за теми, кто уплывает далеко-далеко и больше не возвращается назад.

У Ышкыра опустились руки.

Клинок больше не прижимался к горлу эльфийки. Бледно-золотистые цветы теперь не казались орку злом. На одно мгновение он захотел, чтобы солнечный свет больше не резал глаза, лесные запахи перестали быть настолько удушающими, а ветер показал ему путь к морю. Туда, куда можно уплыть не возвращаясь. И каждый мелкий орчонок в тронном зале в этот самый момент чувствовал тоже самое.

И никто из них не видел, как поющая эльфийка медленно поднялась с колен, на которые её швырнул тролль, и неслышимой походкой двинулась к выходу. И все расступались перед ней. Как солёные брызги моря перед серебристым кораблем.

И она ушла бы прочь, но уставший тролль так и не дошёл к своей пещере до того, как эльфийка начала петь. И вернулся.

Подкравшуюся к выходу девушку встретили двери, распахнутые чешуйчатой лапой. Раздался возмущённый рык озлобленного тролля, и голос у певицы сорвался. Очарование нежного голоса пропало и собравшиеся в тронном зале орки пришли в себя. И сильно пожалели о своей доверчивости.

Больше всех пожалел себя Главный орк — как же так, ведь знал, что ничего хорошего из эльфийского пения не выйдет!

На голову девчонке быстренько накинули мешок, а Ышкыр впал в депрессию — самолично с эльфийкой ему не справиться — душевных сил уже не хватает. На корм слизеню пускать рано, нужно ещё натаскать пленников, а гадость светлой нужно срочно устроить. И тут его осенило. Зачем решать проблему самому, если можно ловко переложить на чужие плечи? А он ещё так и не наградил храброго дроу за эффектное представление на арене. В конце-концов именно Главный орк собирал всё ставки. И после всеобщего проигрыша ему они и достались.

Велев швырнуть девчонку в одну камеру с дроу, Ышкыр почти успокоился. Сделает что-то тёмный с девчонкой, сам будет виноват. Не сделает — потом на корм пойдёт. Не эльфийка, так дроу.

Недовольный тем, что ему так и не дали выспаться, тролль накинул на проворную пленницу мешок и поволок в подземелье, грозно порыкивая на всех, кто попадался ему на пути и путался под ногами.

* * *

Эльвион потеряла сознание ещё когда тролль надел ей на голову ужасный, пахнущий какой-то мёртвенной затхлостью мешок.

Надежда выйти из подземелья живой и невредимой пропала, когда огромные каменные двери распахнулись перед ней и её волшебный голос, который никогда не подводил, престал повиноваться. А только звуки собственного голоса позволили очнуться от той картины, что стояла перед глазами всё это время — залитые кровью, лежащие на земле сородичи и эльфы из чужого