Империя Эйернон. Подари мне счастье - Аля Герм

На заднем сиденье Себастьян Даррэн, его плечи напряжены под тяжестью не столько свертка, сколько того, что он в себе нес, бережно прижимал к груди шелковый сверток. Ткань переливалась, словно живая, обвивая хрупкое тельце Нисы. Девочка спала, ее крошечное личико было безмятежным — ни один мускул не дрогнул, будто она и не подозревала, что стала центром бури, перевернувшей весь порядок в их мире. Через затемненные стекла пробивались первые лучи солнца, золотистые и холодные, словно касаясь ее бледной кожи нежными пальцами рассвета.

— Уже ждут, милорд? — спросил Вердан, бросая взгляд в зеркало заднего вида. Его голос, низкий и шершавый, словно скрип старого пергамента, нарушил тишину, но не разрушил ее — он вплелся в нее, как еще одна нота в давно знакомую мелодию.

Себастьян кивнул, не отрывая глаз от дочери. Его мысли были далеко — в покоях их родового поместья, где Грегориан, дворецкий, служивший семье пять веков, уже готовился к их возвращению. Он знал, как успокоить леди Изавель, как сгладить острые углы этого тщательно спланированного обмана, как сделать так, чтобы даже тени на стенах, не шептали лишнего.

Прошлое

В комнате леди Изавель утренний свет струился сквозь тяжелые шторы, окутывая ее фигуру у окна мягким сиянием, будто пытаясь смыть с нее следы ночи. Хрустальные подвески люстры дрожали, ловя каждый его лучик, рассыпая по комнате радужные блики.

— Еще немного, — прошептала Ризана, поправляя складки на плечах хозяйки. Ее пальцы, тонкие и ловкие, двигались с привычной осторожностью — она знала, какая участь ждет тех, кто оставит на этом платье хоть одну морщинку. Сто пятьдесят лет службы — возраст, по их меркам, почти детский, но за это время она научилась читать между строк, видеть то, что скрыто за масками. Именно она каждый месяц пробиралась в Нижний Эйернон, в те темные переулки, где даже воздух был пропитан пылью веков, чтобы купить особые травы — те, что вызывали тошноту, головокружение, все симптомы, которые должны были убедить мир: леди Изавель ждет ребенка.

Дверь спальни бесшумно отворилась, и в комнату вошел Грегориан. Его тени, вечные спутники, расходились по комнате, ощупывая каждый угол, каждую складку ткани, проверяя, нет ли здесь чужих ушей. — Чай с мятой, миледи. От... утреннего недомогания, — произнес он, и в его голосе не было ни капли иронии, только холодная, почти математическая точность. Его глаза, глубокие, как колодцы забытых знаний, встретились с взглядом Изавель — и в них читалось полное понимание. Он знал.

А внизу, на кухне, Мерьем, чьи руки помнили вкус теста еще со времен прадеда Себастьяна, пекла имбирное печенье. Оно должно было помочь "от токсикоза". Ее пальцы дрожали, когда она добавляла в тесто щепотку песка из Часового Источника — того самого, что сохранял свойства еды месяцами. Каждое движение сопровождалось тихим шепотом — молитвой о прощении, обращенной к тем богам, в которых она когда-то верила.

Настоящее

Поместье Даррэнов встретило их.

Фасад особняка, освещенный первыми лучами солнца, казался высеченным из единого куска черного мрамора — холодного, неприступного, как сама история этого рода. Ветви древних деревьев, обрамлявших подъездную аллею, склонились, будто в поклоне, их листья шептали что-то на языке, забытом даже эльфами.

У парадного входа стояла Мерьем. Ее круглое, обычно улыбчивое лицо было серьезным, а в уголках глаз, помнивших столько поколений Даррэнов, блестели слезы. — Дай-ка ее сюда, милорд, — прошептала она, протягивая руки. Ее ладони, привыкшие к раскаленным противням и кипящим котлам, дрожали, когда она взяла сверток.

Ризана стояла чуть поодаль, ее пальцы сжимали подол передника так крепко, что костяшки побелели. Именно она все эти месяцы тайком носила еду Тайрин — той, чье имя теперь никогда не будет произнесено вслух. И теперь ей предстояло принять нового члена семьи — ребенка, ради которого было пролито столько слез, сказано столько лжи.

На верхней площадке лестницы появилась Изавель.

Ее поза была безупречна, платье — безукоризненно гладкое, но Себастьян видел — ногти впились в ладони так, что на безупречной коже выступили капли крови.

— Принеси ее сюда, — сказала она мягко.

И в ее голосе не было ни капли той ярости, что разрывала ее четыре месяца назад, когда правда всплыла наружу.

Себастьян развернул сверток.

Ниса открыла глаза.

Зеленые. Как у самой Изавель.

С зрачками почти как у феникса.

— Мы так долго ждали тебя, — прошептала Изавель, принимая ребенка на руки.

В воздухе вспыхнули золотистые искры, когда крошечные пальцы Нисы сжали ее палец с силой, неожиданной для младенца.

— Моя дочь, — объявила Изавель. В этих словах ни тени притворства, ни капли привычной лживой благостности. Лишь обнажённая, колючая правда, которую невозможно обойти стороной. Та самая, от которой сжимается сердце, но которую необходимо принять.

Грегориан молча поклонился и удалился оформлять документы, где матерью значилась леди Изавель Даррэн. Его тени скользили по коридорам, стирая последние следы обмана, затягивая петлю этой истории так же плотно, как затягивались все дела в этом доме.

А в зимнем саду Янистен, их сын которому было сто три года (подросток в этом мире), ждал знакомства с сестрой.

Он не знал, сколько сердец было разбито, чтобы эта семья обрела нового члена.

Но однажды узнает.

Великая Империя Эйернон, раскинувшаяся на бескрайних просторах от Ледяных пиков до Пылающих пустынь, существовала по законам, непонятным простым смертным. Здесь, под сенью древних магических династий, мир делился на два типа людей — тех, кому судьба даровала магию в крови, и тех, кто был лишен этого дара. Аристократы и их верные слуги, чьи жизни тянулись веками, подобно древним дубам в родовых садах, и простые смертные, чей век был краток, как полет мотылька в летнюю ночь.

Поместье Даррэнов, возвышавшееся над городом своими остроконечными шпилями, было живым воплощением этого порядка. Каждый камень в его стенах, каждая балка в перекрытиях хранила память о двадцати поколениях волшебников. И каждый слуга в этих стенах носил в себе уникальный дар, данный им от рождения, а не по милости господ.

Грегориан, дворецкий, чья тень уже пять столетий скользила по мраморным полам поместья, обладал удивительной способностью раздваивать свое сознание. Его призрачные двойники могли одновременно накрывать стол в столовой, украшенной фамильным серебром, проверять запасы в винном погребе, где покоились бутылки старше многих королевств, и встречать гостей у массивных кованых ворот, чьи створки помнили шаги великих магов прошлого.

Мерьем, кухарка, чьи руки знали секреты тысячелетней кулинарии, владела искусством управления временем в своих блюдах. Ее пироги, пропитанные магией,