Когда ты говоришь моё имя - Надежда Ковалёва

Взяв часы за корпус, Лера заметила застывшую стрелку секундомера. После рассказа Максима о матери эти инструменты перестали казаться ей просто дорогими игрушками. Она представила пятнадцатилетнего мальчика, который ещё умел радоваться, когда под его пальцами оживал упрямый механизм, и осторожно вернула часы на подоконник.

— Ты опять считаешь, что кто-нибудь проберётся через сад, если перестанешь следить за дорожкой? — спросила она, возвращая часы на место. — По-моему, начальник охраны уже мечтает выдать тебе собственную форму.

Заметив пластырь на её ладони, Максим предложил отложить измерения до заживления ссадины. Лера ответила, что и сама рада закончить сегодняшний день: утром она дважды откладывала фотографии галереи, потому что не могла спокойно смотреть на решётку, через которую выбралась. Он явно хотел расспросить её подробнее, но вместо этого потянулся выключить лампу над рабочим столом.

— Из-за седана ты на меня до сих пор сердишься, знаю, — сказал Максим. — Я и сейчас смотрю на пластырь у тебя на ладони и первым делом хочу отменить завтрашние работы. Понимаю, что так нельзя, а потом вспоминаю ту решётку и снова тянусь к телефону, чтобы позвонить охране.

Лера провела большим пальцем по краю пластыря. Субботний приказ по-прежнему злил её, хотя сейчас Максим и не пытался его оправдывать.

— Десять пунктов можешь писать сколько угодно. Только сначала показывай их мне, если речь идёт о моей жизни. И не думай, что я отказываюсь от этого условия потому, что хочу остаться сегодня рядом с тобой.

Пока Максим подбирал слова, за окном качнулась сирень, а он впервые за вечер не посмотрел на телефон возле часов. Лере ещё за ужином хотелось его поцеловать, хотя она сердилась на него ничуть не меньше. Теперь она взяла его правой рукой за ворот рубашки, притянула к себе и поцеловала. Максим ответил слишком поспешно; Лера со смешком отстранилась, а он признался, что ему трудно обсуждать правила, когда она прерывает разговор поцелуем.

— Я вовсе не завершила его навсегда, Воронский. Просто сегодня хочу сделать кое-что сама. Помнишь, как однажды ты попросил меня довериться тебе и не пытаться руководить каждым движением?

Знакомая насмешливая интонация заставила Максима прищуриться, но рук с её талии он не убрал и спросил, не собирается ли она использовать его собственные слова против него. Лера призналась, что именно это и собирается сделать, хотя сама немного волновалась, и поцеловала его в угол рта.

— Сегодня я хочу задавать темп, — сказала она. — Ты можешь меня остановить, если что-то не понравится. Но прошу тебя не делать за меня того, что я сама собираюсь сделать. И, пожалуйста, не спрашивай каждые полминуты, уверена ли я. Мне и без того неловко говорить так серьёзно.

Максим рассмеялся, но за улыбкой оставалось напряжение. Лера притянула его ближе и ненадолго прижалась лбом к его плечу; он обнял её чуть крепче, и ей не потребовалось придумывать очередную шутку.

Когда она потянула его от окна к кровати, Максим задержался у подоконника и захлопнул крышку коробочки с часовыми винтами. Он придвинул её к стене, подальше от Лериного локтя: мелкие детали легко рассыпались бы по полу от одного неосторожного движения. Эта прозаическая осторожность неожиданно рассмешила их обоих и сняла часть неловкости. Он ещё успел пожаловаться, что она однажды доведёт его до совершенно неприличного нарушения порядка в собственной мастерской, но продолжать шутить не смог, когда она поцеловала его снова.

Пятница, 30 октября 2026 года. 19:48.

К вечеру в Вороново остались только дежурные охранники, Анна Сергеевна и Лера. Рабочие закончили обследование западной галереи ещё засветло, а инженер, прежде чем уехать, передал ей схему вскрытой перегородки с пометками о состоянии кладки. Весь день она добивалась, чтобы на плане различали старый служебный проход и более позднюю обшивку: иначе при укреплении стены могли снова замуровать путь, о котором никто не решался говорить открыто. Теперь схема лежала на краю письменного стола, прижатая тяжёлой металлической линейкой, и Лера уже полчаса пыталась решить, как описать обнаруженную дверь в техническом заключении.

Приложение номер семь подтвердило существование прохода за галереей, но конец его был указан неточно. По новым замерам выход получался в помещение, где после пожара не проводили ни обследования, ни восстановительных работ. На старых планах оно называлось спальней Елены Воронской. На новых его вовсе не было среди помещений, доступных подрядчику; Максим с первого дня просил не заходить туда, и до сегодняшнего вечера Лера соблюдала эту границу. Даже в среду, когда он оставил дверь в восточную часть приоткрытой и ушёл отвечать следователю, она не приблизилась к комнатам матери.

В пятницу инженер обнаружил со стороны галереи старую дубовую створку, которая, судя по петлям, когда-то открывалась прямо в спальню. Он проверил прилегающий участок перекрытия, оставил фотографию и велел не вскрывать дверной блок без согласования с владельцем. С технической точки зрения у Леры появился повод вернуться к вопросу о спальне. С человеческой — ничто не изменилось. Именно это раздражало её сильнее всего: за последний месяц она научилась отличать одно от другого, а сегодня снова искала между ними удобную щель.

Максим уехал к следователю после обеда. Последнее его сообщение касалось не запретов, а ужина: «Если задержишься, Анна Сергеевна оставит тебе что-нибудь горячее. Я вернусь поздно». После вечера, когда Максим рассказал о голосе матери, Лера уже не могла читать такие сообщения как обычную деловую вежливость. Она всё же написала, что не собирается ночевать за чертежами, и получила в ответ фотографию часов на приборной панели с подписью: «Проверим». От этой нелепой переписки ей до сих пор хотелось улыбаться, и тем хуже было сознавать, какую дверь она собирается открыть.

С фонарём и рулеткой Лера подошла к дежурному охраннику, попросила отметить в журнале её перемещение в проверенную часть галереи и предупредила, что до закрытых технических шахт не дойдёт. Охранник хотел проводить её, но она показала подписанную инженером схему и попросила оставаться у входа: осмотр ограничивался коридором, где разрешение уже действовало. От её слов не было прямой неправды, но зато в них отсутствовало главное, и от этой недоговорённости решение стало казаться ещё менее привлекательным.

До спальни можно было дойти обычным коридором второго этажа, минуя обгоревшие лестницы. Там всё выглядело почти мирно: тёмные ковровые дорожки, нетронутые латунные ручки, портреты, с которых давно сняли пыль. Лера сверила толщину стен по плану, сделала снимок торца обшивки у нового выхода