Пышка в капкане Медведя. (Не)пара! - Моника Берг

Глаша лишь кивнула.

Грохот тяжелого мотора затих у березовой рощи на дальнем краю Медового. Дальше Глаша пошла сама, слегка припадая на перевязанную ногу. Солнце уже припекало, пахло пылью и полынью, вдали лениво брехали деревенские псы.

Но тишина была обманчивой.

Стоило ей выйти на главную улицу к общественному колодцу, как воздух вокруг будто остекленел. Бабы, набиравшие воду в ведра, замерли. Звякнуло о сруб брошенное ведро. Шушуканье, ядовитое и быстрое, прокатилось от плетня к плетню:

— Глядите-ка… Вернулась пропажа!

— Две ночи в лесу не было! В одном сарафане к Медведю на лесопилку прибилась, бесстыдница!

— А мы-то думали, утопла! А она вон — румяная, сытая, и подол помят!

Глаша стиснула зубы, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Спину жгло десятками недобрых взглядов. Она прибавила шагу, мечтая поскорее скрыться за калиткой отцовского двора, но дорогу перегородила широкая тень.

У колодезного журавля стоял Федор Копылов — местный тракторист, кривоватый, плечистый верзила с масляным взглядом и дурной славой первого драчуна на селе. От него за версту разило вчерашней брагой и соляркой.

— Куда торопишься, пасечница? — Федор осклабился, выставляя вперед локоть и загораживая тропу. — Люди тебя по канавам искали, а ты, значит, у Громова в берлоге бока грела?

— Отойди, Федор, — твердо сказала Глаша, глядя ему в переносицу. — Не твое дело.

— Ишь, заговорила как! Гордая стала? — парень хмыкнул, шагнул ближе и без зазрения совести мазнул тяжелым взглядом по ее пышной груди и крутым бедрам. Бабы у колодца захихикали, подначивая. — Громову, значит, можно твои медовые бока щупать, а своим ребятам — рылом не вышли? После Медведя ты все равно порченая, Глашка. Ни один путный мужик замуж не возьмет. Так что не ломайся, айда вечером за клуб, потолкуем…

Он протянул заскорузлую руку, намереваясь ухватить ее за плечо, но Глаша с силой отмахнулась сумкой с травами, хлестнув его по груди:

— Руки убери, пес! Не дорос еще до меня дотрагиваться!

Федор отшатнулся, опешив, а потом его лицо налилось дурной багровой краской. Глаза сузились:

— Ах ты дрянь сдобная… Да я тебя прямо здесь на место поставлю!

Он снова шагнул вперед, сжимая кулаки, но закончить не успел.

Из-за поворота улицы раздался низкий, тяжелый рев мотора, от которого задрожали стекла в ближайших избах. На деревенскую дорогу, вздымая сухую пыль, на полной скорости вылетел темно-зеленый вездеход Громова.

Тяжелые колеса вездехода затормозили в паре саженей от колодца, взметнув сухую желтую пыль. Глухой рокот мотора оборвался, оставив улицу в ошеломленной, гулкой тишине.

Бабы у колодца разом прикусили языки, испуганно пятясь к плетням. Федор замер с полуподнятой рукой, но спесь с его багрового лица еще не сошла — подогретый хмелем, он лишь насупился, расставив ноги для устойчивости.

Дверь машины распахнулась.

Захар ступил на землю тяжело, не торопясь. Он не надевал ватника — остался в плотной темной рубахе с закатанными рукавами, на которых бугрились жилы. Лицо Громова казалось высеченным из серого речного камня: ни гнева, ни суеты, лишь ледяная, неотвратимая тяжесть в темных глазах, от которой мороз продирал по коже даже в полуденный зной.

Он шел к колодцу размеренным шагом, не глядя по сторонам.

Глаша затаила дыхание, прижав сумку с чабрецом к груди. Захар подошел, молча задвинул ее широким плечом себе за спину, отрезая от обидчика, и только тогда перевел взгляд на тракториста.

— Повтори, — негромко произнес Громов. Голос звучал спокойно, но в этой тишине звенела скрытая сталь.

Федор нервно сглотнул, оглянулся на притихших сельчан, ища поддержки, но бабы прятали глаза за платками, а мужики у дальних ворот благоразумно не вмешивались. Стыд перед народом пересилил осторожность.

— А че повторять-то, Демьяныч? — осклабился тракторист, пытаясь храбриться. — Село гудит! Девка у тебя две ночи грелась, а теперь чистой прикидывается! Ей теперь в девках сидеть до седых кос, так пускай…

Захар не дал ему договорить.

Движение было коротким, экономным и страшным в своей точности. Громов не замахивался от плеча: тяжелый кулак впечатался Федору прямо в челюсть с глухим, хрустким звуком раскалывающегося полена.

Тракториста буквально оторвало от земли. Он рухнул спиной в придорожную пыль, опрокинув деревянное корыто для скота. По улице пронесся испуганный бабий вздох.

Федор застонал, зажимая рот разбитой ладонью, из-под пальцев брызнула юшка. Он попытался опереться на локоть, со страхом глядя снизу вверх на нависшего над ним хозяина лесопилки.

Захар шагнул ближе, наступил тяжелым армейским ботинком на край его куртки и наклонился.

— Слушай сюда, падаль, — каждое слово Громов ронял, словно забивал костыли в шпалы. — Глафира — моя женщина. С этой минуты и до конца моих дней.

Он поднял голову и обвел медленным, тяжелым взглядом улицу, заглядывая в лица притихших зевак:

— Если хоть одна собака в Медовом откроет пасть в ее сторону, если хоть одна баба косо посмотрит или слово гнилое обронит — говорить буду я. Не языком — кулаками. А кто не поймет — спалю к чертям вместе с заборами. Всем ясно?

Никто не проронил ни звука. Даже петухи на ближних подворьях словно притихли под этим немигающим взглядом.

Громов снова посмотрел на стонущего в пыли Федора:

— Встал и убрался. Чтобы духу твоего на этой улице не было.

Тракторист, не помня себя от унижения и боли, неуклюже вскочил на четвереньки, поднялся и, шатаясь, бросился в переулок, вытирая кровь рукавом.

Захар развернулся к Глаше. Ледяная броня на его лице дрогнула лишь на мгновение, когда взгляд скользнул по ее побелевшим губам и широко распахнутым васильковым глазам.

Он молча протянул широкую ладонь, забрал из ее онемевших пальцев холщовую суму и не терпящим возражений жестом взял девушку за руку. Пальцы у него были горячими, сбитые костяшки на правой руке саднили, но хватка оставалась бережной.

— Пошли, Глаша, — тихо, но твердо сказал он. — К твоему отцу в дом пойдем. Разговор есть. Мужской.

Разговор с отцом Глаши вышел коротким и суровым. Старый пасечник Тимофей долго молчал, слушая тяжелые слова Захара, глядел на сбитые костяшки его рук, на дочь с пылающими щеками и наконец глухо выдохнул: «Сам вижу, Захар, силой тебя не свернешь. Девку не обижай, иначе прокляну, будь ты хоть трижды Медведь».

На село опустились тихие июльские сумерки. Жара спала, в воздухе повис густой дух скошенного клевера, речной прохлады и зреющих яблок. Деревня затихла, придавленная