Пышка в капкане Медведя. (Не)пара! - Моника Берг

— Кость цела. Подвернула сильно, связки потянула, — констатировал он, отпуская ткань. — Еще бы шаг вправо — в овраг улетела бы на коряги.

— Я в деревню хотела…

— Нет там переправы. Вода спадет только к ночи, если дождь снова не зарядит.

Захар поднялся, легко подхватил топор, сунул его за пояс, а затем наклонился и, не спрашивая разрешения, подхватил Глашу на руки.

— Захар Демьянович, пустите, тяжело же! — вскрикнула она, инстинктивно ухватившись за его плечи, чтобы не упасть.

— Не тяжелее мешка с зерном, — бросил он, даже не сбив дыхания, и ровным, размеренным шагом пошел вверх по скользкому склону.

Его руки держали крепко, как железные обручи. Глаша замерла, стараясь не шевелиться, чувствуя жесткую ткань его безрукавки и мерный ритм тяжелых шагов. Подъем занял не больше пары минут, но для нее это время показалось бесконечным.

Вернувшись на заимку, Захар внес ее в избу и опустил на широкую лавку у печи.

— Сиди смирно, — приказал он, снимая с полки жестяную банку с темной мазью и моток серого холста. — Сейчас перевяжу. А о побегах забудь, пока на обе ноги вставать не начнешь.

Захар опустился на колени перед лавкой. Открыв жестяную банку, он зачерпнул густую темную мазь, резко пахнущую дегтем, живицей и горькой полынью.

— Потерпи, печь будет, — предупредил он низким голосом.

Его пальцы, широкие, загрубевшие от работы с топором и железом, легли на поврежденную лодыжку. Прикосновение было неожиданно точным и выверенным: он растирал ноющую связку сильными, ровными движениями, пока кожа под его ладонью не начала гореть сухим, тягучим жаром. Глаша прикусила губу, вцепившись пальцами в край лавки.

— Откуда мазь такая? — сдавленно спросила она, чтобы заглушить пульсирующую боль и странное, тяжелое смущение, от которого горели щеки.

— Старик один в полку учил, — не поднимая головы, ответил Захар. Он размотал полосу плотного льняного бинта и начал туго пеленать сустав фиксируя его крест-накрест. — Растяжения за два дня снимает, если дурью не маяться и не бегать по оврагам.

— Я не дурью маялась, — тихо, но с упрямством возразила Глаша. — У меня дома пасека без присмотра. Да и люди…

Захар затянул узел, обрезал край ткани охотничьим ножом и поднял взгляд. Его лицо было совсем близко: темная щетина на скулах, глубокая складка между бровей, тяжелые зрачки, в которых плясали отблески тлеющих в печи углей.

— Сказал уже: плевать на людей. Не о том думаешь, Глаша.

Он поднялся на ноги, возвышаясь над ней всей своей двухметровой громадой. Пространство у печи сразу стало тесным, воздух — плотным, почти осязаемым. Захар не отходил. Он уперся одной рукой в бревенчатую стену прямо над ее головой, заставляя девушку откинуться назад.

— Чего ты от меня шарахаешься, как от чумы? — глухо спросил он. В его голосе не было злости — только тяжелая, накопившаяся мужская досада. — Словом обидел? Или силой взял?

— Не обидели, — Глаша заставила себя не отводить взгляда, хотя сердце колотилось где-то у самого горла. — Только в селе про вас разное говорят. Нелюдимый, злой. Будто от людей прячетесь.

Захар усмехнулся — коротко, сухо, одними уголками губ:

— Люди привыкли языками молоть, когда работы мало. Я свое отвоевал, Глафира. От шума устал, от грязи людской. А здесь лес, дерево, порядок. Никому не мешаю, к себе не зову.

Он медленно опустил свободную руку на ее плечо. Ладонь была горячей даже сквозь холщовую ткань сарафана. Пальцы скользнули чуть ниже, очерчивая линию ключицы, и замерли у ворота, где судорожно билась жилка на ее шее.

— Тебя вот только не звал, — выдохнул он, наклоняясь ближе. — Сама пришла. И как теперь тебя обратно отпускать, когда вся изба тобой пропахла?

Глаша замерла. Внутри поднялась горячая волна, сбившая дыхание. В его близости не было городской слащавости или пустых обещаний сельских парней — только первобытная, не знающая сомнений сила, от которой подкашивались колени и сладко кружилась голова.

— Захар… — прошептала она, но рука, поднятая, чтобы оттолкнуть его широкую грудь, лишь бессильно легла на его твердое, горячее плечо.

Громов не стал ждать уговоров.

Его вторая рука легла ей на затылок, пальцы запутались в тяжелой русой косе, и он накрыл ее губы жестким, голодным поцелуем.

Это было похоже на обвал: тяжело, требовательно, без права на отступление. Захар целовал ее так, словно давно запрещал себе даже думать об этой девчонке с медовым запахом, а теперь плотину прорвало. Его губы, обветренные и горячие, сминали ее мягкий рот, заставляя раскрыться, а язык властно исследовал девичью сладость.

Глаша вскрикнула в его поцелуй, но крик утонул в рокоте его тяжелого дыхания. Боль в подвернутой ноге отступила на второй план, вытесненная густым, пьянящим жаром, разлившимся по всему телу. Она сама не заметила, как ее пальцы судорожно сжали жесткую ткань его майки, притягивая мужчину к себе.

Захар зарычал низко, по-звериному, подхватил ее под бедра и легко поднял с лавки, пересаживая на высокий деревянный стол у окна.

Разбитая грозой природа за стеклом отступала: здесь, в бревенчатом полумраке, начиналась их собственная буря, которую уже не мог остановить ни один засов.

К полудню следующего дня яростный ручей в Чертовом овраге наконец усмирил свой бег. Вода спала, обнажив развороченные глинистые берега и поваленные стволы. Захар еще на рассвете ушел вниз: из избы доносился мерный, гулкий стук топора — он в одиночку накатывал свежие сосновые бревна, наводя временную гать.

Когда скрипнула входная дверь, Глаша сидела на застеленной кровати, натягивая высохшие чуни. Нога в тугой повязке уже почти не ныла, но в груди все переворачивалось от воспоминаний о прошедших сутках. О его руках, горячих и тяжелых, о хриплом шёпоте и той дикой, не знающей пощады нежности, с которой хозяин заимки прижимал ее к себе.

Захар вошел, неся запах речной сырости и свежей сосновой смолы. Окинул ее долгим, потемневшим взглядом, задержавшись на румянце, мгновенно залившем ее щеки.

— Настил готов, — глухо сказал он, утирая мокрый лоб рукавом. — Дорога подсохла. Пора, Глаша. Твой старик, поди, всю округу на уши поднял.

Глаша опустила глаза, теребя край холщовой сумы с сушеными травами. Сердце предательски сжалось: возвращаться в село после всего, что между ними произошло, казалось шагом в холодную пропасть.

— Спасибо, Захар Демьянович.

Он подошел вплотную, взял ее под локоть — бережно, но властно — и помог подняться.

— До околицы довезу на