Пышка для босса: в прямом эфире - Лилит Воронвальд
«Да… вот так, — его голос прозвучал как бархатный гром, от которого по её коже пробежали мурашки. — Дай мне услышать. Только мне».
В одно мгновение он избавил её от всего лишнего, и его вселенная сжалась до точки — до неё. До солёного вкуса её кожи, до музыки её стонов, до полного доверия, с которым она отдавалась. Он не просто владел — он изучал, он покорял. Его губы, язык, лёгкие укусы были инструментами, на которых он извлекал мелодию её наслаждения, ноту за нотой, судорогу за судорогой. Она была парящей птицей, а он — и небом, и воздушным потоком, что держал её, и землёй, к которой она неизбежно падала, растворяясь в этом сладком, всепоглощающем падении.
Когда она достигла пика, с криком, в котором смешались его имя и что-то нечленораздельное, он поднялся, не давая опомниться. Его глаза были темными от эмоций. Он расстегнул ремень, ширинку, и освободил свое напряженное, тяжелое желание.
— Смотри, — приказал он хрипло. — Смотри, что ты со мной делаешь. Всегда.
Она посмотрела. И увидела не просто желание. Увидела обожженную душу, отдавшуюся ей без остатка. Это было страшнее и прекраснее любой клятвы.
Он вошел в нее одним резким, неумолимым движением, заполняя до краев. Они оба застонали — он от обжигающей тесноты и полного принятия, она — от давно забытого чувства абсолютной полноты и принадлежности. Он не двигался несколько секунд, прижав лоб к ее плечу, сжимая ее бедра так, что должно было остаться синяки.
— Марта... — его голос был разбитым. — Я...
— Не говори, — она обвила его ногами вокруг талии, притягивая глубже. — Просто... будь.
Это сняло последние оковы. Его ритм был неистовым, яростным, как их первые стычки. Он вгонял в нее себя, прижимая к двери, которая грозила не выдержать, а она отвечала каждым движением бедер, каждым укусом, каждым стоном. Это был не секс. Это была битва, в которой победителей не было, потому что они оба уже победили. Он говорил ей на ухо грязные, нежные, безумные слова, смешивая с признаниями на грани мольбы. Она отвечала, царапая ему спину через рубашку, сливаясь с ним в едином порыве.
Когда ее второе, более сильное и глубокое удовольствие накрыло ее, вырывая долгий, сдавленный крик, он последовал за ней, с ее именем на губах, которое прозвучало как самая страшная и самая прекрасная правда.
Тишина, наступившая потом, была оглушительной. Они стояли, прислонившись к двери, тяжело дыша, не в силах разъединиться. Его вес давил на нее, и это было бременем, которое она принимала с радостью. Он медленно, бережно опустил ее на ноги, но не отпустил, прижав к себе.
— Я люблю тебя, — тихо прошептал он в ее волосы. — Все. Я влюблен, как мальчишка. И это ужасает меня больше, чем любая война.
Марта закрыла глаза, чувствуя, как по ее щекам катятся слезы. Не от боли. От облегчения. От завершения долгого, мучительного пути к этому признанию. Не только его. Своего собственного.
— Я тоже тебя люблю, — выдохнула она, обнимая его за шею. — Даже когда ненавидела. Особенно тогда.
Он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. Его лицо было мокрым — от пота или от чего-то еще. Он стер ее слезы большими пальцами.
— Никогда не отпускай меня, — сказал он просто. — Даже если я буду сопротивляться. Держи. Крепче.
— Обещаю, — она поцеловала его в губы, соленые от ее слез. — Но только если ты будешь спорить со мной до конца.
Он рассмеялся — низко, счастливо, по-настоящему.
— Это единственное, в чем я не собираюсь уступать, звезда моя.
Через полчаса, приведя себя в порядок в тишине, которая теперь была наполнена умиротворением, они вышли из гримерки, держась за руки. Команда уже разошлась. В пустой студии горел только дежурный свет. Они шли по коридору, и их шаги отдавались эхом.
Их ждала жизнь — сложная, публичная, полная вызовов. Но теперь у них был тыл. Друг в друге. Двое «невписавшихся», которые наконец-то нашли свое место. Вместе.
Конец.