Пышка для босса: в прямом эфире - Лилит Воронвальд

Премьера «Невписавшихся» была назначена на три месяца спустя. За это время Марта превратилась из скандальной ведущей в медийную личность нового типа. Ее уважали. Ее интервью брали самые серьезные издания. Ее история вдохновляла.

И вот настал день. Студия была перестроена — более камерная, уютная, с атмосферой не телешоу, а умной гостиной. Первым гостем, как и обещал, был Никита Воропаев. Интервью, в котором он впервые рассказал о Нижнем Тагиле, о голоде, о комплексах и о том, как построил империю из ненависти к своей же уязвимости. Это было телевидение высочайшего уровня — откровенное, жесткое, искреннее. И когда в конце интервью Марта, глядя ему прямо в глаза, спросила: «И что теперь? Когда крепость построена, а враг, которому нужно доказывать что-то, оказался внутри?», он взял ее руку, прямо в кадре, и сказал: «Теперь — строить что-то новое. Вместе. Не вопреки, а благодаря».

Эфир взорвался. Это было больше, чем признание. Это был манифест.

Прошел год. «Невписавшиеся» стали культурным феноменом, самым рейтинговым и уважаемым проектом на отечественном ТВ. Холдинг «Звезда» под руководством Никиты и при непосредственном участии Марты как креативного директора нового направления, кардинально изменил свою политику. Теперь это была не фабрика глянца, а платформа для сильных, разных, настоящих голосов. Они стали брендом. Брендом силы, принятия и настоящей, невыдуманной истории успеха.

Перед очередным эфиром, уже сотым по счету, Марта стояла в своей гримерке, поправляя платье. Дверь открылась. Вошел Никита. Он был в своем привычном темном костюме, но галстук был снят, а в руках он держал две чашки кофе. Он поставил одну перед ней на стол, его глаза скользнули по ее отражению в зеркале с тем самым, неизменным смесью восхищения, страсти и глубокого, тихого удивления, что она вообще есть в его жизни.

Он подошел сзади, его руки легли ей на плечи. Он встретил ее взгляд в зеркале.

— Готовы зажечь эфир, звезда? — спросил он, и в его голосе, таком знакомом, бархатном и стальном, теперь всегда жила теплая нота, предназначенная только для нее.

Марта улыбнулась, взяла его руку и прижала к своей щеке. Потом повернулась к нему.

— Только если ты обещаешь спорить со мной после, — сказала она, и в ее глазах играли искорки вызова, который уже не был войной, а стал их личным, вечным танцем.

Он наклонился и поцеловал ее — быстро, но со всей страстью, на которую был способен.

— Это единственное, в чём я не собираюсь уступать, — прошептал он ей в губы.

За стеной послышалась команда: «Эфир через минуту!». Они разъединились, но их пальцы сплелись. Он подал ей руку, и они вместе вышли из гримерки...

Эфир, как всегда, стал триумфом. Химия между ними, уже не ядовитая, а глубокая и взрывная, зажигала экраны. Они дополняли друг друга, спорили, смеялись, и зрители чувствовали эту связь — не придуманную для рейтингов, а настоящую. Когда прозвучало финальное «До свидания!» и заиграла заставка, в студии разразились аплодисменты. Но для Марты весь мир сузился до его взгляда, полного молчаливой гордости и того самого, невысказанного обещания.

Он подошел к ней, не обращая внимания на поздравления команды, взял ее за руку.

— Пошли. Его голос звучал низко, хрипло, и в нем не было места возражениям. Он не вел ее к выходу. Он повел ее обратно, в ее гримерку. Как только дверь захлопнулась, отсекая шум коридора, пространство взорвалось тишиной, густой и наэлектризованной.

Он прижал ее к двери, его тело, жесткое и напряженное, вдавилось в нее.

— Ты была бесподобна, — прошептал он, и его губы обожгли кожу у виска. — Каждое слово. Каждый взгляд. Я смотрел на тебя и думал только об одном. Моя. Моя сила. Моя боль. Моя победа.

— Никита... — начала она, но он перекрыл ее губы своим поцелуем.

Это не был поцелуй в гримерке перед эфиром. Это было заявлением прав. Властным, безжалостным, голодным. Его язык вторгся в ее рот, требуя ответа, и она отдалась, вцепившись пальцами в его плечи, чувствуя, как под тонкой тканью пиджака играют напряженные мускулы. Весь накопленный за эфир адреналин, вся ярость и нежность, которые они так сдержанно демонстрировали на камеру, вырвались наружу.

— Ты сводишь меня с ума, — прохрипел он, отрываясь от ее губ, его дыхание обжигало шею. Его руки скользнули с ее плеч на талию, резко отодвигая полы ее пиджака. — Весь эфир. Твоя улыбка. Твой голос, когда ты говоришь что-то колкое. Я хотел встать и сорвать с тебя всё. Прямо в студии. Чтобы все видели, кому ты принадлежишь.

— Я никому не принадлежу, — выдохнула она, но ее тело выгнулось навстречу его ладоням, которые уже скользили под шелковую блузку, обжигая кожу. — Только себе.

— Врешь, — он укусил ее за мочку уха, заставив вздрогнуть. — Ты моя. Так же, как я твой. Мы выковали это. В огне. Это наше. Ничье больше.

Его слова, грубые и безоговорочные, не вызывали протеста. Они были правдой. Они выковали это в бою. Его пальцы нашли застежку бюстгальтера, и через секунду он упал на пол. Он оторвался, чтобы посмотреть. Смотреть, как ее грудь тяжело вздымается, как твердеют от желания соски.

— Боже, ты прекрасна, — его голос сорвался. В нем не было ни лести, ни пижонства. Было почти благоговейное изумление. — Вся. Каждый сантиметр. Каждая кривая, которую они считали недостатком. Это твоя сила. И она сводит меня с ума.

Он опустился на колени перед ней. Его руки крепко обхватили ее бедра, а губы прижались к животу над краем ткани юбки. Поцелуй был горячим, влажным, полным такой нежности, что у Марты перехватило дыхание. Он целовал ее шрамы — внутренние и внешние, те, что остались от борьбы с собой и миром. Целовал, как будто запечатывая их своим признанием.

— Никита, вставай... — прошептала она, запустив пальцы в его волосы.

— Нет, — он посмотрел на нее снизу вверх, и в его взгляде горел огонь. Огонь человека, который больше не боится быть у ног той, кого считает равной. Сильнее. — Я хочу запомнить. Каждый миг. Как ты дрожишь. Как пахнешь. Как отзываешься мне.

Его руки подтянули ее юбку выше, обнажая бедра. Его пальцы впились в ее плоть, оставляя красные пятна — отметины обладания, которые она носила бы с гордостью. Потом он притянул ее к себе, и его губы нашли самое сокровенное место. Даже