Леди в серебряной маске - Надежда Ковалёва

Каждое слово било точнее её ладони.

— Вы можете позволить себе считать деньги чем-то низким, потому что они у вас есть.

— Я не это…

— Вот это.

На последних словах голос Шарлотты дрогнул, хотя она изо всех сил старалась держаться спокойно.

Она выпрямилась ещё резче, не желая показывать ему, как тяжело даётся этот разговор.

— Я могу не любить Харкорта. Но он предлагает мне уважение, безопасность и возможность перестать бояться завтрашнего утра. Не смейте презирать меня за то, что я хотя бы думаю об этом.

Шарлотта ушла к дому, не оглянувшись, а Николас так и остался у дверей конюшни.

Ему хотелось догнать её. Не чтобы оправдаться — он ясно понимал, что оправдания нет. Хотелось остановить дрожь её голоса, стереть с лица то выражение, которое сам туда принёс. Но Николас знал цену красивых жестов после жестоких слов: поцелуй или остроумная фраза могли заставить женщину замолчать, но не могли сделать сказанное несказанным.

Он провёл ладонью по горящей щеке: боль от пощёчины была ничтожной по сравнению со стыдом, от которого Николас на этот раз не собирался убегать.

За много лет у него не нашлось ни одной шутки, способной облегчить происходящее.

Николас остался у конюшен дольше, чем было нужно. Конюх вывел серую кобылу, проверил подпругу и, заметив хозяина, вопросительно посмотрел в его сторону. Николас машинально кивнул, хотя не собирался ехать. Через открытые двери тянуло сеном, кожей и тёплым запахом лошадей. На дворе мальчишка таскал вёдра, кто-то ругался из-за плохо вычищенного седла. Никому не было дела до того, что Николас Бомонт только что сказал женщине вещи, которых сам от себя не ожидал.

Обычно он любил это свойство мира — чужая жизнь не останавливалась из-за твоей глупости. Сегодня оно казалось полезным наказанием. Приходилось стоять среди обычного шума и не превращать собственный стыд в красивую трагедию. Николасу оставалось признать, что причиной ссоры стала не чужая жестокость, а его собственные слова, за которые придётся отвечать без всякой защиты.

Николас взял с бочки лежавшую там щётку, провёл пальцем по жёсткой щетине и положил обратно. Потом поднял перчатки, которые Шарлотта обронила у двери. Он заметил их только сейчас. На одной у края ладони темнело крошечное пятно пыли. Несколько секунд он держал перчатки, затем передал проходившему лакею и попросил отнести хозяйской гостье. Даже это маленькое действие потребовало усилия: слишком легко было придумать предлог и понести самому.

Он не пошёл за Шарлоттой: явиться сейчас с оправданиями значило бы снова думать прежде всего о собственном облегчении. Извиниться следовало тогда, когда она сможет его выслушать, и без надежды, что правильные слова немедленно всё исправят.

Доминик обнаружил его через несколько минут.

Красная щека Николаса сказала Доминику о случившемся больше всяких объяснений.

— Наконец-то.

Николас медленно обернулся, не обещая ничего хорошего.

— Что?

— Женщина, которая ударила тебя. Я всегда знал, что где-то она существует.

— Уйди.

Улыбка Доминика угасла, когда он увидел лицо брата.

— Ты заслужил?

— Да.

Это удивило его сильнее пощёчины. Доминик прислонился плечом к стене.

— Тогда извинись.

— Я знаю.

— Нет, Ник. Ты умеешь очаровывать. Умеешь переворачивать разговор так, что женщина забывает, почему злилась. Это не извинение.

За советом брата Николас неожиданно услышал заботу, которой Доминик обычно не выставлял напоказ.

— Просто скажи, что был неправ.

— Это ужасно скучно.

— Поэтому тебе будет полезно.

Доминик уже собрался уйти, но задержался у двери.

— И ещё.

— Что?

— Если тебе всё равно, за кого она выйдет, почему у тебя лицо человека, которому только что сообщили о собственной казни?

Он ушёл прежде, чем Николас успел ответить.

Лондон, май 1819 года

После возвращения из Бомонт-Холла Николас три дня жил с неприятным ощущением, будто его жизнь разделилась надвое. В одной половине существовала Серебро — женщина без имени, с дерзким смехом, серебряной маской и поцелуем, который он никак не мог забыть. В другой была Шарлотта Фэйрчайлд — разумная, упрямая и куда более опасная для его спокойствия. Раньше эти две женщины занимали разные места в его мыслях. Теперь граница между ними становилась всё менее убедительной.

Больше всего его раздражали поцелуи. Два поцелуя едва ли могли служить доказательством, и всё же память упрямо подсовывала сходство: обе женщины тихо вдохнули, когда он коснулся их губ, обе сжали ткань его фрака и чуть повернули голову в тот миг, когда осторожность перестала иметь значение. Николас пытался объяснить это собственным опытом, но довод звучал всё слабее.

К поцелуям прибавлялись мелочи: лаванда и апельсиновый цвет, знакомый смех, манера поднимать левую бровь перед колким замечанием, даже некоторые слова. Николас находил каждому совпадению разумное объяснение и почти сразу понимал, что придумывает его лишь затем, чтобы не задавать следующий вопрос.

У него оставалось самое удобное доказательство против собственной догадки: записка. В день маскарада Шарлотта отказалась от приглашения из-за болезни отца, и Николас держался за этот факт с благодарностью человека, которому вовремя предложили алиби. Потом вспоминал её под дождём — совсем не благоразумную мисс Фэйрчайлд — и вынужден был признать, что слово «не могла» уже не казалось таким надёжным.

Внешне эти дни ничем не отличались от прежних. Николас ездил верхом, обедал в клубе, отвечал на приглашения и даже выдержал сорок минут у портного. Только посреди разговора о новом фраке обнаружил, что не слышит ни слова, потому что пытается вспомнить, одинаково ли Шарлотта и Серебро склоняли голову, скрывая улыбку.

После этого Николас начал замечать детали, которые прежде счёл бы оскорблением собственному здравому смыслу. На правой перчатке Шарлотты возле указательного пальца оставалось крошечное чернильное пятно; Серебро на террасе держала веер левой рукой. Шарлотта всегда просила лимон к чаю и никогда не клала сахар. Серебро, насколько он помнил, шампанское почти не пила. Ничто из этого не доказывало ровным счётом ничего, и Николас понимал это лучше любого. Тем не менее к концу третьего дня у него накопилось столько бесполезных наблюдений, что Натаниэль наверняка назвал бы их материалом для исследования. Одна мысль об этом заставляла Николаса желать брату долгого путешествия куда-нибудь в Шотландию.

Хуже всего становилось вечером, когда общество переставало помогать. В спальне оставались тишина, огонь в камине и серебряная лента с маленькой застёжкой. На третий вечер Николас переложил её в другой ящик, решив, что прежнее место слишком очевидно, а через час вернул обратно. Необходимость вставать, чтобы проверить, на месте ли она, показалась ещё глупее.

На четвёртый день Натаниэль нашёл его в бильярдной.