Леди в серебряной маске - Надежда Ковалёва

Она не могла даже позволить себе обычную ревность: соперницей была женщина, которой она сама решилась стать на один вечер.

Бомонт-Холл, начало мая 1819 года

В начале мая семья уехала из Лондона в Бомонт-Холл, старое поместье Бомонтов в Беркшире, в нескольких милях от Ньюбери. Розалинда пригласила Фэйрчайлдов вместе с дюжиной других гостей.

Шарлотта сначала собиралась отказаться, но после очередной ночи отца в клубе и его просьбы о деньгах, которых у неё не было, согласилась на поездку. Ей хотелось хотя бы ненадолго оказаться вдали от стен собственного дома.

Бомонт-Холл стоял среди зелёных холмов и старых дубов. Строгий серый каменный фасад с белыми колоннами отражался в озере; за домом сад уступал место парку, а дальше начинался густой лес.

Шарлотта приехала под вечер, и после Лондона тишина оглушала.

Пока слуги снимали багаж с крыши экипажа, Луиза обнаружила, что забыла в Лондоне любимую книгу, а горничная Розалинды тут же пообещала найти другой роман в библиотеке. Шарлотта успела только попросить, чтобы сундук с платьями отнесли сразу наверх. Привычка заботиться о каждой мелочи приехала вместе с ней.

Элизабет ожидала гостей у крыльца, Розалинда говорила одновременно с тремя людьми, Доминик спорил с управляющим о жеребце, а Николас сидел на каменной балюстраде так, словно всю жизнь ждал эту карету.

Шарлотта вышла из экипажа, и их взгляды встретились.

— Мисс Фэйрчайлд.

— Бомонт.

— Всё ещё сердитесь?

— Я не сердилась.

— Тогда вы всегда разговариваете со мной так, будто мечтаете столкнуть с лестницы? — Николас оглядел её с нарочитой серьёзностью.

— Не всегда.

— Уже прогресс.

— Вы двое ведёте себя как супруги после двадцати лет брака, — прошептала Луиза, проходя мимо сестры.

Шарлотта наступила ей на подол.

После коротких приветствий Шарлотта поднялась в отведённую ей комнату, выходившую в сад. На туалетном столике стоял кувшин с тёплой водой, в вазе — ветки белой сирени, а на спинке кресла кто-то заботливо оставил дополнительную шаль. Из соседней комнаты доносился голос Луизы, требовавшей у горничной помощи с застрявшей застёжкой. Шарлотта сняла дорожные перчатки, положила их рядом с гребнем и впервые за много недель поняла, что до ужина ей нечего делать. Ощущение оказалось почти неприличным.

Пахло мокрой землёй, травой и дымом из кухонных труб; где-то кричали павлины, на конюшенном дворе ржала лошадь.

После ужина дождь запер гостей в доме. Элизабет велела принести карты, Доминик объявил, что играть с Николасом нечестно, потому что тот улыбается всякий раз, когда собирается обмануть, а Натаниэль заметил, что это утверждение делает Николаса необычайно предсказуемым.

К девяти часам в гостиной стало по-домашнему тесно. У камина сушились два забытых зонта, на круглом столике стояли чайник и тарелка с маленькими пирожными, которые исчезали быстрее, чем слуга успевал их приносить. Кто-то открыл окно на щёлку, и в комнату тянуло мокрой травой. Розалинда сидела на ковре возле низкого столика, не заботясь о том, что скажет её горничная о складках на платье; Эдвард время от времени поднимал взгляд от карт, проверяя, не превратился ли шум в настоящий беспорядок.

Шарлотта начала различать голоса в дальнем конце комнаты и ловила себя на том, что всё чаще смотрит не на незнакомых гостей, а на хозяев дома. Она приехала только сегодня, но в этом шуме не слышалось тревоги: никто не пытался угадать чужое настроение или заранее предотвратить ссору.

Даже за один вечер проявились маленькие привычки: Доминик невольно поворачивался к Эмилии среди общего разговора, Натаниэль держал под рукой карандаш, хотя остальные играли в карты, а Эдвард поглядывал на шумную компанию с едва заметной улыбкой.

Дома Шарлотта знала привычки родных главным образом потому, что от них зависели расходы или настроение отца; здесь же они существовали сами по себе, и даже шум не требовал от неё немедленно вмешаться.

Шарлотта устроилась у камина рядом с Луизой и собиралась лишь смотреть. Карты она не любила: не раз видела, как отец превращал шутливую партию в ещё один долг. Николас заметил, что она не берёт предложенную колоду, и на этот раз промолчал.

— Прогуляемся? — спросил он так тихо, что услышала только она.

Дождь стучал по стеклянной крыше длинной галереи. Они прошли между окнами, за которыми темнел парк. Здесь висели семейные портреты: суровые Бомонты в мундирах, дамы в жемчугах, дети, которых давно не было на свете.

— Вы сбежали от собственного развлечения.

— Ради вас. Оцените жертву.

— Я уже растрогана.

У одного из портретов Николас остановился: с полотна на них смотрел мальчик лет десяти, державший за уздцы огромного пони.

— Доминик. За минуту до того, как пони укусил художника.

Шарлотта рассмеялась, и Николас показал ей ещё несколько портретов. За каждым чинным лицом скрывалась история, которой художник явно не собирался касаться: Эдвард, разбивший окно мячом; Розалинда, спрятавшая лягушку в шляпе гувернантки; Натаниэль, разобравший часы деда и собравший их с двумя лишними деталями.

— А вы? — спросила Шарлотта. — Где ваше преступление?

Николас остановился перед портретом худого подростка с непривычно серьёзным выражением лица.

— Я научился выглядеть невиновным раньше остальных.

Она перевела взгляд с портрета на взрослого мужчину рядом. Сходство было в глазах, но мальчик на холсте ещё не умел улыбаться той лёгкой улыбкой, которой Николас теперь прикрывался от всего мира.

— Вы были серьёзным ребёнком.

— Никому не рассказывайте. Репутация не переживёт.

— Что случилось? — спросила Шарлотта вместо новой насмешки.

— Ничего особенного, — ответил он после паузы, глядя на дождь. — Просто однажды понял, что людям удобнее смеяться рядом с тобой, чем беспокоиться о тебе.

Шарлотта запомнила эти слова даже сквозь шум дождя. Через четверть часа они вернулись к остальным; Николас снова стал шумным, Доминик обвинил его в трусости, Розалинда потребовала садиться играть. Но теперь, когда Николас смеялся, Шарлотта иногда видела на его месте серьёзного мальчика с портрета — и это было опаснее серебряной маски.

Бомонт-Холл, начало мая 1819 года

После дождя всё стало хуже. Раньше Николас мог убедить себя, что интерес к Шарлотте — просто любопытство. Теперь он знал вкус мгновения, в котором почти поцеловал её. Слово «почти» вдруг приобрело для него совершенно невыносимый смысл.

В двадцать один год Николас однажды позволил себе поверить, что одна женщина останется. Он говорил с ней о будущем и доверил то, что обычно