Другие миры кроме этого - Стивен Кинг

Джек снова забылся сном и проснулся лишь тогда, когда день уже близился к концу. Пэй и Мэри времени зря не теряли: они вовсю хозяйничали в его рюкзаке, уплетая лепешки-попкены и запивая «Нозз-А-Ла».

— О, Джек вернулся! — прошамкал Пэй с набитым ртом. — Налетай на бутерброды и промочи горло! Тут навалом!

«Еще бы не навалом, если паковал и тащил все это я сам», — подумал Джек.

— Может, попозже.

— Смотри, что тут еще есть, — сказала Мэри и протянула ему блокнот в кожаной обложке. — Я не дала Пэю туда заглянуть, потому что на обложке написано ее имя.

— Никуда я не заглядывал, — высокомерно фыркнул Пэй. — Я исследователь, а не шпик.

Мэри пропустила его слова мимо ушей.

— Я подумала, что эта вещь для тебя важна.

Она передала блокнот Джеку. На обложке золотым тиснением было выдавлено всего одно слово: СОФИ. Джек купил эту изящную вещицу во время одной из своих вылазок в Америку, решив, что жене понравится такой подарок — ведь бумага в Срединном Мире, как и огнестрельное оружие, ценилась на вес золота.

— Да, она мне дорога, — ответил Джек, хотя сам не мог взять в толк, зачем вообще сунул его в рюкзак. Блокнот был под завязку набит теми самыми старыми, ранящими душу воспоминаниями. Какой-то внутренний голос шепнул ему: «Возьми с собой», — ну он и взял. Интуиция не всегда приходилась ему по душе, но он привык ей доверять.

— Королева Теней ничего там не писала, — заметила Мэри… и тут же добавила, словно Джек собирался спорить: — Я же видела, что там написано по-английски, а не на здешнем наречии.

Джек кивнул.

— Блокнот Софи, но почерк мой.

— Там еще полно места, если захочешь продолжить, — добавила Мэри. — Целая куча чистых страниц.

— Я писал в нем еще до ее смерти. А потом потерял интерес.

Нет, неправда. Потерял он вовсе не интерес. Он потерял сердце.

— Ты точно ничего не читала, Мэри?

— Ну, только пару строчек на первой странице, про то, каким ты был мальчишкой. Странно даже: после стольких лет в Срединном Мире от чтения по-английски голова начинает трещать. Да и вообще, это не мое дело.

— Спасибо. Спасибо тебе, Мэри.

Он убрал блокнот — исписанный лишь наполовину — обратно в рюкзак и уставился на каменистый, изрезанный ландшафт за окном. На западе закат догорал тусклой оранжевой полосой на фоне зазубренного черного горизонта. Он подумал о Софи, потом о матери, а следом в памяти всплыла строчка из старого стихотворения Роберта Сервиса. Он прошептал ее в наплывающую темноту:

— И ты поймешь тогда, о чем поет гитара: о голоде, о ночи, о звездах над землей…

Первая звезда этой ночи выплыла на небосвод, словно явившись на его зов: Старая Мать. Он снова прошептал под нос: «О голоде, о ночи, о звездах…»

В одну из своих поездок по делам Янгблада он приметил магазинчик прямо по соседству с «Книгами Торена» — «Бумага, ручки и карандаши». Интуиция велела зайти, и он повиновался. Выбрал толстый блокнот в кожаном переплете и перьевую ручку «Ватерманс». Накинул сверху пару долларов (деньги-то янгбладовские, так чего мелочиться?), чтобы на обложке золотом оттиснули имя жены.

Когда попытался вручить ей подарок, Софи лишь улыбнулась и покачала головой:

— Если хочешь сделать мне по-настоящему дорогой подарок, подари мне свои воспоминания.

— Какие именно?

— Все до единого. Свои приключения. Расскажи, как ты сумел отыскать ту Великую Вещь.

Именно так она неизменно именовала Талисман. Будто само это слово могло ее ослепить или еще как-то навредить.

— Соф, я ведь и сам уже не все помню. К тому же ты не сможешь читать по-английски.

Она поцеловала его, едва коснувшись губами его губ — жест, всегда мгновенно разжигающий в нем страсть.

— Ты будешь читать мне вслух после того, как мы займемся любовью. Каждый раз.

— Тогда мне придется очень много писать, а тебе — очень много слушать.

Она рассмеялась:

— В таком случае тебе лучше начать прямо сейчас.

5

Поездка на «Виноле» шла своим чередом — скучно, но вполне сносно — до самой середины второй ночи в пути. Вдруг истошно взвыл зуммер, и трамвай пошел накатом, пока наконец полностью не замер посреди залитого лунным светом пейзажа из гигантских валунов и вздымающихся к небу скалистых плато. Они находились где-то к западу от Перекрестка Тома и пока очень далеко к востоку от Пернила — да и вообще от каких-либо обитаемых мест. Люминесцентная лампа под потолком прохода погасла. Один-единственный аварийный фонарик замигал, возвращаясь к некой полу-жизни; остальные, судя по всему, приказали долго жить. Механический голос заверил пассажиров, что выполняется обновление программного обеспечения и поездка возобновится в ближайшее время.

— Что еще за программное обеспечение? — спросил Пэй. Как и остальные американские беженцы, он прибыл из тех времен, когда о компьютерах и программах еще слыхом не слыхивали.

1976 год был единственным временем, куда дверь в саду Янгблада позволяла гарантированно получить доступ (ну, относительно гарантированно), и то лишь в течение июля того самого лета, когда Америка праздновала свое Двухсотлетие. И единственным местом была округа театра марионеток «Шведский коттедж» в Центральном парке. По крайней мере, для Эйдена Хестина все обстояло именно так; любой другой при подобной попытке был бы навеки заброшен в кромешную тьму тодэш. Во всяком случае, так утверждал сам Эйден, и один довольно мрачный эксперимент лишь подтверждал его слова.

Американцы, составлявшие этот малопривлекательный ка-тет Джека, еще помнили Джеральда Форда и Джимми Картера, но никто из них не знал, кто в итоге победил на выборах, поскольку к тому моменту их уже и след простыл. Почему один лишь Эйден мог путешествовать сквозь миры, причем попадать строго в это конкретное место и исключительно в эти несколько июльских недель? Джек понятия не имел.

— Программное обеспечение — штука хитрая и запутанная, — уклончиво ответил Джек. «Прямо как путешествия во времени сквозь те немногие двери, что еще работают», — подумал он про себя.

— Может, это… противоположность аппаратного обеспечения? Ну, железного? — ухмыльнулся Пэй и ухватил себя за ширинку. — Сечешь фишку? Железяка твердая, а тут — софт, мягкое?

— Понял я, Пэй, понял.

Мэри тревожно всматривалась в ночную тьму за окном. И Джек ее прекрасно понимал. Там, во мгле, могло ползать и красться все что угодно. Охотиться все что угодно. Словно в подтверждение этой мысли, где-то вдалеке послышался вой. Звук взмыл до истошного визга, сорвался на хриплый, булькающий хохот и резко оборвался.