Крымский перелом - Эдуард Тен

Лукерья долго смотрела на знакомую вещицу, и Лука видел, как в её глазах борется надежда и страх. Она не решалась взять образок — будто, коснувшись его, она согласится с тем, что отца больше нет. Будто этот маленький кусочек серебра весит больше всех слов на свете. Секунды тянулись бесконечно, и Лука не дышал, боясь спугнуть её последнее мгновение неведения.

Наконец, она несмело протянула руку, взяла образок, прижала его к груди — и тогда последний барьер рухнул. Слёзы хлынули из её глаз, худенькое тельце сотрясалось от беззвучных рыданий. Но она не издала ни звука. Ни всхлипа, ни стона. Только мёртвая, страшная тишина, в которой содрогалось детское тело. Может, она не умела выть и причитать, как взрослые женщины. А может, горе было слишком велико, чтобы найти голос.

Луке показалось, что воздух вокруг сгустился. Дыхание перехватило, сердце сжалось в ледяной комок, и он почувствовал, как слёзы сами собой наворачиваются на глаза. Он не мог вымолвить ни слова. Не мог утешить. Не мог ни вернуть отца, ни облегчить её боли.

Так и стояли они друг против друга — немые, потерянные, каждый со своим горем. Девочка — с навсегда опустевшим миром. Лука — с грузом чужой смерти, который он нёс, как свой собственный крест.

Внезапно Луку пронзила простая мысль: он не сможет бросить Лушу, отделавшись деньгами. Она пропадёт — затеряется в этой нищете, как щепка в бурной реке. Без отца, без рода, без защиты. Он опустился перед ней на корточки и, осторожно притянув к себе, вытер мокрые дорожки слёз шершавыми, бережными пальцами.

— Ты вот что, Луша, — голос его дрогнул, но он взял себя в руки, — не плачь. Слезами горю не поможешь. Скажи мне, есть у тебя сродственники? Кто-нибудь, кто приютит?

Луша медленно, будто с огромным трудом, качнула головой из стороны в сторону.

— Тогда слушай, — Лука глубоко вздохнул, — поедем со мной в станицу. Будешь мне названной сестрой. Я сам сирота, и ничего — не пропал. Не обижу тебя, и в обиду никому не дам. Слово тебе даю. Да и брат у меня названный есть — вдвоём не пропадём. Ну, как, согласна?

Луша долго, пристально смотрела ему в глаза — так смотрят люди, которые уже однажды обожглись и боятся поверить. И вдруг в уголках её губ мелькнула робкая, несмелая улыбка. Она тихо, едва слышно произнесла:

— Да… я согласна.

Но тут из соседнего дома раздался встревоженный голос:

— Эй, казак! Ты чего удумал? Куда девчонку собрался умыкнуть?

— Ты не шуми, тётка, — резко обернулся Лука на голос. — Я обещал Фёдору перед смертью позаботиться о его дочери — и я своё обещание исполню. Или, может, ты сама хочешь взять заботу о сироте? Чего молчишь? — он в упор посмотрел на женщину, и та отвела глаза.

— Луша, — повернулся он к девочке, уже мягче, — собери всё, что для тебя ценно, и поедем.

— Куда? — растерянно спросила Луша, хлопая заплаканными глазами.

— Как куда? — усмехнулся Лука, и в этой усмешке впервые промелькнула искренняя теплота. — На рынок! Одёжу тебе купим. А то уж больно твой наряд хлипкий, развалится по дороге.

Луша скользнула в дом, а Лука обернулся к соседке. Достав из кармана аккуратно сложенные бумажные деньги, он протянул ей десять рублей:

— Слышь, тётка. Присмотри за домишком. Ежели надо — пользуйся им, но помни: хозяйка тут Лушка. Держи, это тебе за пригляд.

Женщина проворно схватила деньги, мгновенно спрятав их в складках юбки, будто опасалась, что он передумает.

— Пригляжу, — буркнула она, — не беспокойся. А куда повезёшь-то Лукерью?

— На Кавказ, — бросил Лука, уже садясь в седло и глядя на дверь, из которой должна была выйти его новая, названная сестра. — Станица Пластуновка.

Лука подхватил Лушу с узелком и посадил перед собой.

— Ну что, поехали Луша. Меня Лука зовут, Лука Пластунов.

Луша с удивлением посмотрела на него.

Разведка донесла: десант союзников выдвинулся к Севастополю. Проводить ещё одно полевое сражение я не имел ни сил, ни средств. У Бахчисарая сосредоточились и встали лагерем дивизия Мангера, пластунская бригада, остатки гусарских полков, Дикий полк и остатки донских казачьих полков. Сборный полк Дорожного потерял четверть личного состава. У Мангера выбыло из строя триста двадцать стрелков убитыми и ранеными. В дивизии было приказано собрать всё оружие и снаряжение выбывших.

Я распорядился пополнить полки Мангера егерями из команд пехотных полков и егерского полка — их немедленно вооружили и распределили по подразделениям.

Оборонительная тактика, применённая нами, подтвердила своё преимущество: укрытия, окопы и люнеты давали несравнимо больше защиты, чем развёрнутый строй. Линейная тактика в этом бою воочию доказала свою несостоятельность в условиях современной войны. Гораздо эффективнее показала себя тактика рассыпного боя, которую применяла лёгкая пехота французов.

Устаревшая линейная тактика настолько глубоко въелась в сознание офицеров и солдат, что они не могли действовать иначе. Даже сейчас, видя превосходство противника, они повели свои подразделения в атаку сомкнутым строем — шеренга за шеренгой, залп и штыковой удар. Французы, а особенно англичане, вооружённые нарезными ружьями, расстреливали нашу пехоту, пока та бежала к их позициям. Двух-трёх залпов хватало, чтобы полки понесли катастрофические потери.

Мои требования изменить построение игнорировались: части выводились и строились по старинке. Суздальский полк, построенный в каре, не выдержал даже первого натиска конницы и потерял две трети личного состава. Наблюдая это с НП, оставалось лишь скрежетать зубами и сдерживать ругательства. Офицеры штаба молча следили за мной, стараясь не попадаться под руку. Однако они были вынуждены признать очевидное: разница в эффективности между стрелковой дивизией с пластунской бригадой и старыми пехотными полками была столь огромна, что даже закоренелые скептики умолкли.

Мой штаб расположился в Бахчисарае. Начали поступать части пополнения. Моя просьба к князю Горчакову — присылать более подготовленные пехотные соединения — не осталась без ответа. Вместе с тем я отдавал себе отчёт: содержать крупную армию в Крыму на постоянной основе неразумно. Сухопутная дорога в Крым была значительно улучшена, в Симферополе заложены склады с продовольствием и боеприпасами.

Прибыла очередная партия вооружения — сорок девяносто-миллиметровых гранатомётов. В Севастополе наладили производство мин к ним, для чего переплавляли часть чугунных ядер. Мобильные подвижные батареи гранатомётов доказали свою эффективность: временная концентрация их на определённых участках наносила