Чадо из Майнкрафта - KWIL

— Какая разница? — спросил кто-то. — Для него — никакой.

А Великан тем временем закончил работу и стоял у ворот, скрестив руки на груди и глядя на тёмный лес за стеной. Он был доволен. Он сделал забор. Теперь его деревня — ЕГО деревня — была в безопасности. Жители не разбегутся, мобы не пробьются. Можно спокойно фармить, торговать и развиваться. Идеальная база. Идеальный старт. Идеальный мир.

И он не понимал, почему эти странные NPC, вместо того чтобы радоваться, сидят по домам и плачут. Наверное, баг. Или кривой скрипт. Ладно, разберётся потом. А пока — спать. Завтра много дел. Надо расширить шахту. Надо сделать ферму. Надо найти овец. Надо, надо, надо.

Он зевнул и пошёл к своему дому, даже не заметив, что на пороге его ждёт маленькая девочка с увядшим цветком в руке. Она стояла и смотрела на него, а по щекам её текли слёзы. Но Жека не видел слёз. Он видел только текстуры.

* * *

МИР / ОБИТАТЕЛИ

Лирра, дочь пекаря, плакала не из-за забора. Она плакала из-за цветка.

Цветок был сорван три дня назад на лугу за рекой — там, где теперь стояла уродливая коробка из булыжника, которую Великан называл «временный склад». Лирра сорвала его для мамы, потому что мама грустила — папа ушёл в горы месяц назад и не вернулся, и мама каждое утро стояла на пороге и смотрела на дорогу. Цветок должен был её порадовать. Но когда Синий Великан спустился с холма, Лирра побежала к нему — потому что он был большой и синий и похож на героя из сказки, — и протянула цветок ему. А он перешагнул через неё. Даже не заметил. Даже не посмотрел.

Цветок завял у неё в руке. И Лирра почему-то решила, что если она подарит Великану другой цветок, свежий, красивый, то он заметит. Улыбнётся. Скажет что-нибудь. Может быть, даже погладит по голове, как папа когда-то. Поэтому на второй день она сорвала новый цветок — белую водяную лилию из пруда за колодцем — и весь день ждала, когда Великан вернётся из пещеры. А когда он вернулся, то даже не посмотрел в её сторону. Просто прошёл мимо, ставя блоки и строя свою стену.

Теперь цветок опять завял. И Лирра поняла, что третий цветок срывать бессмысленно. Потому что Великан не видит цветов. Он вообще ничего не видит. Кроме своих сундуков и своего лута.

— Мама, — спросила она, сидя на пороге и глядя на стену, которая отрезала их от реки, от луга, от леса, от всего мира, — почему он такой?

Мать не ответила. Она сидела в углу, прижимая к себе младшего брата Лирры, и смотрела в стену. Пустым, стеклянным взглядом. Таким же, как у Великана.

* * *

Староста Эрланд собрал совет в доме знахарки — единственном здании, куда Великан ещё не заходил. Пришли все: Хродгар-кузнец с перевязанной головой, Хильда-знахарка, братья-охотники Торвин и Бран, пекарь Маркус (отец Лирры, который так и не вернулся, был его старшим братом), мельник, ткачиха, двое пастухов. Все, кто ещё мог думать и говорить.

— Мы должны понять, кто он, — начал Эрланд. — Без этого мы не решим, что делать.

— Он демон, — сказал Торвин. — Я видел, как он сражается. Он не чувствует боли. Он не устаёт. Он убивает йотунов, как мух, и смеётся при этом. Только демоны смеются, убивая.

— Он не демон, — возразила Хильда. — Демоны злы. Они наслаждаются страданием. А он… ему всё равно. Он убивает не потому, что хочет причинить боль. Он убивает потому, что для него это — как поднять камень с дороги. Он не видит разницы.

— Это ещё хуже, — пробормотал Бран.

— Да, — кивнула Хильда. — Это хуже. Потому что злого можно разжалобить. Или обмануть. Или победить. А с тем, кому всё равно, нельзя сделать ничего. Ему нельзя объяснить, что мы живые. Он не слышит. Он не понимает.

— А если попробовать говорить с ним? — предложил Маркус. — На разных языках? Может быть, мы просто не нашли правильные слова?

— Мы пробовали, — покачал головой Эрланд. — Я говорил с ним на всеобщем, на эльфийском, на гномьем, на языке жестов. Он смотрел сквозь меня. Для него мои слова — просто шум. Как щебет птиц. Как шелест листьев. Он не ждёт от нас осмысленной речи. Он вообще не ждёт от нас ничего. Кроме лута.

— Лут, — повторил Хродгар и сплюнул. — Что это вообще значит? Добыча? Ценности?

— Да, — подтвердила Мирра, которую пригласили как единственного человека, хоть что-то понимающего в поведении Разрушителя. — Я наблюдала за ним два дня. Он собирает предметы. Все предметы. Всё, что можно поднять, унести, разобрать. Он называет это «лут». И он измеряет ценность всего вокруг через количество и качество лута. Мы для него — источники лута. Дома — источники лута. Йотуны — источники лута. Вся вселенная для него — это бесконечный сундук с добычей.

— А забор? — спросил один из пастухов. — Зачем ему забор?

— Чтобы защитить сундук, — просто ответила Мирра. — Мы — часть сундука. Мы — ценный ресурс. Если нас убьют, ресурс исчезнет. Поэтому он огораживает нас. Как огораживают загон для скота. Чтобы волки не задрали овец.

В доме повисла тишина. Тяжёлая, липкая, как болотная вода. Каждый переваривал услышанное. Каждый примерял на себя слово «скот». И каждому оно подходило. Как старая, истлевшая одежда, которая вдруг оказалась впору.

— Значит, он не враг, — медленно проговорил Эрланд. — И не друг. Он… хозяин. Пастух. А мы — его стадо.

— Что же нам делать? — спросил Маркус.

Ответа не знал никто.

А снаружи, в темноте, за стеной из булыжника и дубовых досок, выли йотуны. Они пришли снова — целая стая, привлечённая запахом страха и крови. Но на этот раз они не могли прорваться. Стена держала. Йотуны бросались на неё, царапали камень когтями, выли от голода и злобы — и отступали. Забор работал. Великан своё дело знал.

И от этого было ещё страшнее.

Потому что теперь жители Нижней Долины были в безопасности. В абсолютной, идеальной, нерушимой безопасности. И в абсолютной, идеальной, нерушимой клетке.

* * *

Утром Великан проснулся рано. Он вышел из дома, потянулся, оглядел