Крымский перелом - Эдуард Тен

— Владимир Алексеевич, — начал я, глядя прямо в глаза Корнилову, — объясните мне, ради Бога: почему наш флот словно скован по рукам и ногам? Англичане и французы бороздят Чёрное море, как у себя дома, хватают наши суда одно за другим, а мы что? Где Черноморский флот, господа? Где ваша хваленая выучка и морская отвага?

Адмиралы молчали, глядя в пол. Тишина затягивалась, и в ней мне слышалось смущение, даже стыд.

— Ваше сиятельство, — наконец подал голос Корнилов, и голос его звучал глухо, — после Синопской победы мы заплатили за неё дорогую цену. Все корабли, участвовавшие в бою, требуют ремонта. Четыре — в таком состоянии, что о выходе в море не может быть и речи. А противник, между тем, имеет более ста десяти вымпелов, и две трети из них паровые. Светлейший князь Меншиков, оценив угрозу, приказал затопить четыре самых повреждённых корабля у входа в бухту, чтобы загородить фарватер.

— Затопить — это крайняя мера, и в ней есть резон, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но, позвольте, у вас же остались паровые суда. Почему они не патрулируют побережье? Почему не охотятся за мелкими группами и отдельными кораблями неприятеля? Боитесь? Или просто не знаете, как воевать в новых условиях?

Я сказал это намеренно жёстко — почти грубо. Я знал: задеть самолюбие этих людей — единственный способ вывести их из оцепенения. Они должны были рассердиться, вскипеть, вспомнить, что они — русские адмиралы, а не перепуганные чиновники, ожидающие неминуемой гибели.

— Ваше сиятельство! — Нахимов резко выпрямился, и глаза его вспыхнули. — Ваши слова оскорбительны для нас. Вся та симпатия, которую мы к вам питаем, не может служить оправданием для подобных высказываний.

— Вот сейчас я узнаю прежнего Нахимова, — ответил я, тут же сбавляя тон и улыбнувшись примирительно. — Простите, Павел Степанович, не хотел вас задеть. Но тогда объясните мне: чем вызвана ваша пассивность? Вы ли не гроза турок, вы ли не побеждали при Синопе?

— Дело не в нашей воле, ваше сиятельство, — вмешался Корнилов. Голос его дрожал от сдерживаемого негодования. — Светлейший князь Меншиков, опасаясь подавляющего превосходства противника, запретил нам выходить на коммуникации и тревожить неприятеля. Каждое моё предложение о более активных действиях разбивалось о его несокрушимое «нет».

— Ясно, — протянул я, и хмыкнул. Мои подозрения полностью оправдались. — Стало быть, стратегия светлейшего князя такова: забиться в бухту подобно стаду баранов и ждать, пока волки сами придут в овчарню. Стоять смирно, не рыпаться — и тогда, быть может, нас не заметят. Гениально.

Я говорил это задумчиво, почти про себя, но достаточно громко, чтобы адмиралы услышали. И они услышали. По тому, как снова нахмурились их лица, я понял: мои слова попали в точку.

— Если рассуждать здраво, — сказал я, обводя взглядом адмиралов, — то сидение в бухте, в конце концов, приведёт к тому, что флот сожгут, не дав ему и шанса выстрелить. Какой тогда смысл беречь корабли? Лучше уж выйти и сражаться. Если суждено погибнуть, то умереть достойно, забрав с собой на дно как можно больше врагов.

— Ваше сиятельство, — горячо подхватил Корнилов, — я пытался донести это до светлейшего князя. Каждое моё слово разбивалось о стену его упрямства. Он просто не желает нас слышать!

— Сколько у вас паровых судов, господа?

— Двадцать два боеспособных корабля, — чётко отрапортовал Нахимов, и в голосе его зазвучала гордость, которую он так долго сдерживал. — Двенадцать канонерских лодок, пять пароходо-корветов, пять пароходо-фрегатов и три судна снабжения. Бывшие торговые колёсные пароходы, но мы их переделали под свои нужды.

— И вы с такой армадой боитесь высунуть нос из бухты? — улыбнулся я. Затем, сменив тон на деловой, спросил: — У вас есть разработанные тактики для паровых судов?

— Есть, ваше сиятельство! — выпалил Корнилов, и глаза его загорелись. — Мы их не только разработали, но и многократно обкатали на учениях. Мы уверены, что с англичанами и французами нам по силам сражаться на равных. Манёвренность, дальность орудий — пусть преимущество и незначительное, но оно даёт нам шанс. С османским парусным флотом мы и вовсе справимся без труда. Конечно, с крупной эскадрой мы связываться не будем — отступим. Но выманить из строя один-два корабля, отрезать их от основных сил и уничтожить — это мы сумеем.

Я видел, как адмиралы буквально загорелись. Они смотрели на меня с такой надеждой, что мне стало даже немного не по себе.

— Пётр Алексеевич, — сказал Корнилов, и голос его дрожал от едва сдерживаемого волнения, — дайте нам разрешение на выход в море. Поверьте, мы не опозорим флот.

— И я участвовал в разработке новой тактики, — неожиданно подал голос Истомин. — Мы с Владимиром Алексеевичем не раз убеждались, что схема тройки даёт наилучший результат.

— Что ж, господа, — усмехнулся я, — просветите меня, человека сухопутного, как вы собираетесь воевать.

И они начали рассказывать. С таким воодушевлением, с такой убеждённостью, что я даже не пытался вникнуть во все тонкости — просто кивал, делал заинтересованное лицо и изредка задавал уточняющие вопросы. Главное было сделано: я встряхнул их, заставил поверить в свои силы.

Когда страсти немного поутихли, я спросил:

— Владимир Алексеевич, а где сейчас пребывает светлейший князь Меншиков?

— В Бахчисарае, ваше сиятельство, — с едва заметной усмешкой ответил Корнилов. — К нам в Севастополь заезжает редко. Говорит, не нравится ему здесь. Предпочитает бывшую резиденцию ханов.

— Сибаритствует, значит, — хмыкнул я и, повернувшись к адмиралам, уже жёстким, командирским тоном произнёс: — Теперь слушайте мой приказ. Готовить флотилию к выходу. Патрулирование, охота за врагом, решать вам. Но чтобы англичане и французы боялись передвигаться малыми группами. Действовать решительно, дерзко и без оглядки на чьи-либо запреты. Это мой приказ.

— Так точно, ваше сиятельство! — рявкнули адмиралы в один голос.

— Добро. Приступайте, господа.

Я поднялся, давая понять, что совещание окончено.

— Владимир Алексеевич, распорядитесь послать нарочного к князю Меньшикову. В субботу назначаю общее собрание: все начальники служб, командиры частей и флотские командиры — надлежит быть всем. Полагаю, недели на сборы довольно. Где полковник Тотлебен?

— В Николаеве, ваше сиятельство.

— Пусть