Крымский перелом - Эдуард Тен

Император продолжал смотреть на удаляющегося посла со злой усмешкой, не скрывая презрения.

События начали развиваться иначе, нежели в известной мне истории. К сожалению, я не помнил в точности всех перипетий тех переговоров с Австрией, но доподлинно знал итог: русские войска всё же были выведены из Дунайских княжеств. Здесь же, вопреки всему, Николай отказался выполнить требования Вены, и чем обернётся этот шаг — не мог предсказать никто.

Император был искренне огорчён тем, что христианский брат-монарх осмелился угрожать ему войной. Я же невольно задумался: что он почувствует, когда ему объявят войну Англия с Францией? Если уж ультиматум Австрии вызвал в нём столь глубокую горечь, то что станет с его верой в европейское братство после вступления в войну Парижа и Лондона?

Я не сидел на попе ровно, сложа руки. Император дал мне понять, что я плохо разбираюсь в международной политике, практически обозвав профаном. Я не стал переубеждать его в обратном, а занялся своими делами.

Наша агентура в Сербии, Словакии и Венгрии активизировала работу среди населения и особенно среди военных, внушая им, что война с Россией — не самая лучшая затея. В их памяти ещё были живы события 1849 года: венгры хорошо помнили боеспособность русской армии. Симпатий к России они, разумеется, не испытывали, но и воевать с ней не хотели — страна всё ещё не оправилась от потерь и разрушений, понесённых во время восстания.

Единственные, кто с радостью встретил войну Османской империи с Россией, были поляки. Они массами вступали в турецкую армию, видя в этом возможность отомстить за свои обиды и надеясь на восстановление независимости. Ну да бог с ними.

Командующим Дунайской армией с нового года был назначен светлейший князь Паскевич. К моему удивлению и радости, он нашёл время навестить меня во время своего пребывания в Петербурге, связанного с назначением на должность.

Говорили мы долго и откровенно. Затронули все деликатные вопросы, связанные с императором. Иван Фёдорович просил меня без опаски открыть ему видение всей картины предстоящих событий и моё мнение о них. Выслушав, он надолго задумался, хмуря брови и иногда бросая на меня быстрые, изучающие взгляды.

— Светлая голова у тебя, Пётр Алексеевич, — сказал он наконец. — Да только слишком ты прям и незатейлив. Государь порядком зол на тебя. Ты совсем не понимаешь, что рушишь его мир, который он создавал годами. Ты словно новый командир, пришёл и всё перекраиваешь под себя, без всякой оглядки и осторожности.

Я молчал, чувствуя откровенность его слов.

— И что вы советуете мне, ваша светлость? — спросил я.

Паскевич усмехнулся, но усмешка вышла грустной.

— Учись ждать, Пётр Алексеевич. И не лезь на рожон. Твоё время ещё придёт. А пока — будь тише воды, ниже травы. Иначе сломают и растопчут.

— Благодарю за заботу, ваша светлость, приму ваш совет к сведению.

— Да, Пётр Алексеевич, — сказал Паскевич, и голос его потеплел, — благодарю тебя за внука. Помог вытащить его из этого светского болота и гвардейского бедлама. Отписать изволили — его благородие, единственное письмо, балбес. Получил чин штабс-капитана и назначен начальником штаба батальона.

При упоминании о внуке лицо Паскевича разгладилось, и скрываемая улыбка проскользнула в уголках губ, тут же прикрытая строгим выражением лица. Он был доволен, но не хотел показывать этого.

— Вырастет толковый офицер, — сказал он как бы между прочим. — Если не зазнается.

Я усмехнулся:

— Не зазнается, ваша светлость. Я за этим прослежу.

Время шло, император Франц Иосиф мучительно решал и не мог решиться на начало войны.

Ожидаемо для меня, но всё равно неожиданно, коалиция опасаясь поражения Порты двадцать седьмого марта объявила о вступление в войну с Россией на стороне Османской империи. Не знаю последовательность событий в Зимнем дворце, но двадцать девятого марта ко мне примчался адъютант Александра, Илья.

— Ваше сиятельство, цесаревич просит явиться вас без всякого промедления. Прошу вас, Пётр Алексеевич, не задерживаться.

Я быстро собрался, и мы выехали в моей карете.

— Илья, кратко — что произошло? — спросил я, чувствуя, как в груди нарастает тревога.

— Вчера поздно вечером у императора случился апоплексический удар, — ответил Илья, и голос его дрожал.

— Что?! — я уставился на него с непониманием.

— Я не знаю подробностей, ваше сиятельство. Император после ужина потерял сознание и до сих пор не пришёл в себя.

В голове возникла тревожная ассоциация: Павел — табакерка — апоплексический удар. Я поспешил отбросить навязчивую мысль.

— Что сказали врачи? — спросил я.

— Прогноз крайне неблагоприятный, — ответил Илья, и его лицо стало серым. — Шансов на выздоровление нет. Император без сознания и, по всей видимости, парализован.

Бледный, растерянный, он смотрел на меня с какой-то надеждой, будто я мог изменить то, что уже случилось.

— Инсульт. Точно он, — подумал я. — Видимо, после получения известия о том, что коалиция объявила войну, император изрядно перенервничал. Гипертонический криз и инсульт.

Мысли стройными рядами мелькали в голове.

— Опять нестыковка, — отметил я. — Император в моей истории умер в 1855 году. Впрочем, какая теперь разница? Его смерть ничего не меняет и не отменяет. Хотя он ещё жив. Пока. Может, придёт в себя и будет лежать парализованный.

Мы молча проехали остаток пути, каждый думая о своём.

По прибытии в Зимний дворец прошли в кабинет императора, но там никого не было. Илья умчался куда-то в глубины дворца. Во дворце царила беспорядочная суета. Слуги и лакеи бегали, тихо переговариваясь, и только гвардейцы, стоявшие на постах, молча наблюдали за происходящим.

Я сидел в приёмной. Даже полковник Лоренц отсутствовал на своём месте.

Только через полтора часа появился бледный Лоренц. Он молча поклонился мне, опустился за свой стол и долго смотрел в одну точку, прежде чем заговорить.

— Его императорское величество скончался, — сказал он тихо, глядя в пустоту. — Не приходя в сознание.

Голос его звучал отстранённо, будто он сам ещё не до конца верил в то, что произошло.

— Присутствовали все члены семьи, кроме Михаила, — продолжил он. — Он в Москве.

Я молчал.

— Что теперь будет? — Лоренц поднял на меня глаза,