Настоящий извращенец - Константин Владимирович Ежов

— Ладно, — проговорил Лисицын. — Сам посмотрю.

Он вскинул руку и мягко положил ладонь на макушку парня. Тот забился в мелкой судороге, а его взгляд моментально остекленел. Через три секунды Лисицын убрал руку. Гость кулем валился на ковёр — из рта пошла пена, глаза закатились. Выглядел он точь-точь как сдохший пёс.

Лисицын развернулся к Охрененко, застрявшему в углу:

— Немало. Четыре тысячи триста боевиков. Почти два миллиарда награбленного… и не рублей, и даже не гривен. Ты хоть сам-то знаешь, сколько на тебе крови?

Тот заикался, выставляя перед собой трясущиеся руки:

— Ты… ты чего хочешь-то?!

Лисицын ничего не ответил. Он подошёл к окну и окинул взглядом огромную территорию. Прожекторы всё так же резали тьму, по дорожкам прохаживались патрули, а в корпусах сидели тысячи людей, которые выманивали чужие деньги.

— Вы содрали с моих родителей двадцать лямов.

Охрененко замер.

Двадцать лямов?.. И всё?!

Он обкрутил людей на миллиарды, на его совести были десятки трупов, а этот монстр, явившийся прямо из кошмаров, припёрся сюда ради каких-то двадцати лямов?!

"Я с ума сошёл, — пронеслась в голове у бандита дикая мысль, — или этот мир окончательно ебанулся?!"

— Я… я всё заплачу! — залепетал Охрененко, брызгая слюной от ужаса. — Вдесятеро отдам! Нет, в сто раз больше! Двести! Нет, два миллиарда налом!

Лисицын вполоборота обернулся и окинул его коротким взглядом. От этого единственного взгляда у того похолодело внутри, будто душу выдернули и бросили в ледник.

— Не надо, — ровно ответил парень. — Я сам возьму.

В следующую секунду его силуэт просто растаял в воздухе. Бандит так и остался стоять посреди кабинета с открытым ртом, не успев даже сообразить, что произошло.

Бум!

Снизу раздался такой грохот, будто в здание врезался самосвал. А следом воздух взорвался автоматной трескотней, дикими криками и глухими хлопками взрывов.

Охрененко кинулся к окну и прилип к стеклу. И тут у него подкосились колени.

На плацу посреди комплекса стоял тот самый пацан. Вокруг него сгрудились десятки боевиков и в упор херачили из АК. Дульные вспышки непрерывно резали тьму, свинцовый град сыпался стеной. Вот только ни одна пуля не подлетела к парню ближе чем на метр.

Сотни раскалённых свинцовых пулек просто застыли в воздухе, образовав вокруг него плотный купол.

Парень лениво повел рукой. Пули развернулись и рванули обратно. Несколько десятков боевиков рухнули на бетон одновременно — никто из них даже пикнуть не успел.

У Охрененко в голове образовалась звонкая пустота. За свою собачью жизнь он видал отморозков, видал мясников, но такого не встречал никогда. Это вообще человек?!

Лисицын вскинул голову и посмотрел прямо на него. В следующую секунду перед глазами бандита всё померкло.

* * *

Когда Охрененко таки очнулся, то обнаружил, что стоит на коленях посреди бескрайнего мрака. Под ногами чадила раскаленная, растрескавшаяся рапа, а в воздухе стояла густая, тошнотворная вонь гари и тухлой крови.

Вокруг него на коленях корчились сотни людей. Везде были знакомые рожи: его заместители, "инвесторы", начальники охраны — все те, кто ещё вчера вершил здесь суд и расправу. Теперь они дрожали как осиновые листы.

Потому что из темноты доносились крики.

Слишком знакомые крики. Точно так же визжали "поросята" в подвалах, когда их забивали дубинками. Вот только сейчас вопили их собственные люди.

Голос Лисицына эхом отдавал со всех сторон сразу:

— Вы любили мучить слабых и жрали чужие страдания. Что ж, теперь сами пожуйте.

Едва он договорил, как из непроглядной тьмы выскочили тысячи иссохших, костлявых рук с длинными чёрными когтями. Они мёртвой хваткой вцепились в Охрененко и потащили его во мрак. Бандит дергался и орал, но сила у этих граблей была нечеловеческая.

Его швырнули в гигантскую пропасть. И он всё увидел.

Восемнадцать кругов.

Первый — Вырывания Языков. Увидел, как его начальника службы безопасности прижали к полу, а рогатый страж с синей рожей железными клещами вытягивает у того язык наружу. От этого визга у Лаофа поджилки затряслись. Он помнил этот голос: охранник обожал ржать, когда херачил "новичков" электрошокером. Сейчас ему было не до смеха.

Когда очередь дошла до него самого, ему наотмашь раздробили челюсть и впились клещами в глотку.

— Н-нееет!..

Язык вырвали с мясом, а потом он отрос снова. И его вырвали опять. Раз, два, три… Сто… Он потерял счёт времени. Время здесь не имело никакого значения.

Второй — Ножниц. Финансовому директору на железном стуле по одному отрезали пальцы на руках. Отрежут — вырастут, и снова под ножницы.

Третий — Железное Древо. Главный бригадир по "забою" висел на стальном столбе, утыканном лезвиями, которые медленно вращались внутри его тела, как свёрла.

Четвёртый, пятый, шестой… Медные столбы, кипящие котлы, раскалённые плиты.

На каждом уровне корчились знакомые лица. Все те, кто жировал на чужой крови, теперь получали отдачу в тысячекратном размере. К тому моменту, как Охрененко добрался до последнего, восемнадцатого уровня, он уже прошел через все круги.

Пилы и Ножа.

Его привязали к железному щиту вверх ногами. Сверху медленно опускалась огромная зубчатая пила, распиливая его вдоль. Он слышал хруст собственных костей и сходил с ума от адской боли. Но сдохнуть не мог. Когда пила доходила до конца, тело снова срасталось, и всё начиналось по новой.

— Помогите… Я… я всё понял… А-а-а-а!..

Из темноты спокойно прозвучал голос Лисицына:

— Тысяча лет здесь — лишь миг снаружи. У вас есть целый год, чтобы натешиться.

Тысяча лет в одно мгновение. Вот это — настоящее наказание.

* * *

В реальности…

Лисицын стоял на крыше главного корпуса. Его духовное чутьё накрыло всю округу. Один импульс мысли.

Все, за кем тянулся кровавый след, замерли одновременно. И не только бандиты на территории комплекса. В ту же секунду свалились с ног "боссы", просаживающие деньги в заграничных казино, теневые покровители и подельники, сбежавшие в Европу и США.

Не важно где. Не важно, как далеко.

Каждый, у кого руки были по локоть в крови, каждый, кто наживался на чужой боли, просто упал на землю.

Их тела начали медленно гнить заживо. Но при этом они оставались в полном сознании. С открытыми глазами они смотрели, как их руки и ноги превращаются в зловонную труху. Рот открывался в немом крике, но наружу не вылетало ни звука. Они слышали только хрип таких же заживо гниющих подельников вокруг и чувствовали тошнотворный смрад собственной плоти.

Если повезёт, тело сгниёт не