Крымский перелом - Эдуард Тен

Он протянул руку, и Паркер пожал её.

— Джон, я жду от тебя хороших вестей.

— Как получится, сэр.

Париж. Особняк княгини Ливен.

Дарья Христофоровна Ливен сидела в своём кабинете и задумчиво перебирала газеты, вспоминая последние новости парижского света. После очередной революции картина политического Олимпа Франции существенно изменилась — и эти перемены были не просто сменой имён, а тектоническим сдвигом, за которым стояли новые силы и новые устремления.

Она отложила газету и задумалась. Революция 1848 года смела короля Луи-Филиппа, а вместе с ним и всю систему Орлеанской монархии. Недолгая Вторая республика, провозглашённая с таким воодушевлением, уже к 1849 году оказалась под угрозой. Власть шаталась, партии рвали друг друга за влияние, а на горизонте всё отчётливее вырисовывалась фигура Луи-Наполеона Бонапарта, племянника великого императора, который умело играл на страхах буржуазии и обещаниях порядка.

Дарья Христофоровна хорошо помнила те дни, когда в Париже гремели баррикады, а на улицах лилась кровь. Либералы и республиканцы, социалисты и клерикалы — все они боролись за власть, и каждый хотел видеть Францию по-своему. Но ни одна из группировок не смогла удержать контроль над ситуацией.

Вчера ей стало известно нечто гораздо более важное. Английский эмиссар был принят в высших кругах, и вопрос об участии Франции в предстоящей войне против России был рассмотрен положительно. Однако она понимала: Луи-Наполеон не был бы самим собой, если бы не имел собственных резонов. Он видел в войне с Россией не столько союзнический долг, сколько возможность укрепить свою власть, прославиться военными победами и отвлечь внимание французов от внутренних проблем. Война давала ему шанс стать не просто президентом, а настоящим императором, достойным своего великого дяди.

— Париж — это всегда или революция, или реставрация, — тихо сказала она. — И сейчас наступает время новой реставрации. Луи-Наполеон готовится стать императором. И для этого ему нужна война.

Она знала, что за ним стоят не только армия и церковь, но и те, кто устал от хаоса. Крупная буржуазия, финансисты, землевладельцы — все они искали твёрдой руки. И эта рука была готова протянуться к трону.

— Но что будет дальше? — спросила она себя. — Франция снова станет империей. Но надолго ли?

Её взгляд упал на письмо из Петербурга, лежавшее на столе. В нём говорилось о том, что Россия внимательно следит за событиями во Франции. Князь Иванов-Васильев, новый начальник СИБ, интересовался её мнением о расстановке сил. Она взяла перо и начала писать ответ. Надо было сказать главное: Луи-Наполеон неизбежно придёт к власти, но его империя будет недолговечной. И России следует готовиться к новому вызову. Англичане уже сделали свой ход.

Дверь тихо отворилась, и вошёл верный слуга Иван.

— Ваше сиятельство, вас просит принять барон Ротшильд.

Озадаченная княгиня задумалась. Визит столь ранний и без предупреждения — явно неспроста.

— Проси, раз уж пришёл, — сказала она, откладывая перо.

В гостиную вошёл барон Ротшильд. Он был одет с обычной для него элегантностью, но в глазах чувствовалась озабоченность.

— Здравствуйте, ваше сиятельство. Простите за столь ранний визит, но обстоятельства не терпят, — сказал он, слегка поклонившись. — Я вынужден нарушить ваш покой.

— Что же заставило вас пойти на столь крайние меры, барон? — спросила княгиня, жестом приглашая его сесть.

— Буду краток, — ответил Ротшильд, опускаясь в кресло. — Я хочу просить вас передать нашему общему знакомому… — он выразительно посмотрел на княгиню, — тому, кто подарил нам радость обладания этими чудными куклами, передать, что я услышал его. И, в свою очередь, заверяю, что считаю инцидент исчерпанным и никаких претензий не имею.

Он помолчал, затем добавил:

— Передайте также мои извинения тому лицу, которого я неумышленно обидел. Пожалуйста, сделайте это как можно быстрее, дабы не плодить ненужные никому неприятности.

Княгиня внимательно выслушала барона, затем медленно кивнула.

— Я передам ваше послание, барон. Можете быть уверены — оно дойдёт до адресата.

— Благодарю вас, ваше сиятельство, — сказал Ротшильд, поднимаясь. — Я не смею более вас задерживать.

Он поклонился и вышел так же тихо, как и появился.

— Надо же такому случиться, — тихо проговорила княгиня, оставшись одна. — Сам Ротшильд явился без приглашения и просит быстрее сообщить князю Иванову-Васильеву, что он не имеет претензий.

Она покачала головой, усмехнувшись.

— Не знаю, что там произошло, но князь умеет убеждать. Даже Ротшильд сдался.

Она взяла перо, обмакнула его в чернильницу и начала писать письмо в Петербург. Рука двигалась быстро и уверенно — она знала, что каждая минута промедления может стоить многого.

Собрание на квартире Бакунина.

Пушнов сидел у окна и наблюдал за очередным собранием революционеров различного толка, которые с таким жаром и активностью спорили до хрипоты о дальнейших путях и дорожках революционного движения в России. После всех потрясений, пережитых Европой, этот вопрос был самым актуальным.

Присутствовали здесь и западники, и глобалисты, и умеренные социалисты, и множество других представителей разных течений. Особенно горячий спор вызвала краткая речь Пушнова о необходимости перехода к менее радикальным, но более эффективным действиям. На основе переработанных тезисов, присланных князем Ивановым-Васильевым, он стал призывать искать пути сотрудничества с государем и переходить к легальной работе в Российской империи.

Кинув идею в массы, он отошёл в сторону и сел у окна, наблюдая за яростными спорами собравшихся. Их было двадцать три человека — представители различных течений, каждый со своей правдой и своими методами.

За Пушновым закрепилось определение «умеренный социалист». За три года работы в Париже он неплохо разбирался в идеологических хитросплетениях эмигрантского сообщества. Он выделял основных лидеров и старался играть на их характерах и эмоциях, противопоставляя их друг другу и потихоньку собирая в свой круг тех, кто был более склонен к мирному решению противоречий с государством.

Однако такой подход вызывал бурную реакцию. Ему пришлось выслушать огромное количество обвинений в соглашательстве и предательстве святых идеалов революции. Но Пушнов не сдавался. Он знал, что его работа приносит плоды — пусть и не сразу.

Споры не утихали. Кто-то из радикалов, высокий человек с горящими глазами, вскочил и закричал:

— Сотрудничество с царизмом? Это предательство! Мы не для того проливали кровь на баррикадах, чтобы теперь кланяться самодержцу!

Его поддержали несколько голосов, но нашлись и те, кто задумался. Пушнов, сохраняя спокойствие, наблюдал за происходящим, делая мысленные заметки. Он видел, что его слова посеяли зерно сомнения. И