Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов

Монета прошла у него по костяшкам и замерла между пальцами.

— Лычков говорит, на них он и вышел, — добавил Синеус. — Прямо на ребят, через ельник. Видать, всё ещё хотел записаться, — мрачная усмешка мелькнула на его губах.

Я развернул лист. На нём значились двор Тихона, четыре гектара пашни за ручьём и доля в общем выгоне. Отец, числившийся прежде хозяином двора, умер, и надел по закону записали на старшего сына, поэтому парень получил собственный документ. Сбоку от креста, старательно поставленного Тихоном в два нажима, мелко шла приписка писаря, а ниже тянулся длинный росчерк главы комиссии. Я достал из внутреннего кармана лист Фрола и положил рядом. Два двора одной деревни, и приписки под обоими крестами сделала одна рука.

Тихон жил в Студенцах, опустевших на днях, и Трухляком бродил в нескольких километрах от собственной околицы. Значит, люди из деревни не бежали и живыми их никто не увёл: всех их обратили Бездушные. Всю зиму люди Коршунова искали беглецов, обходя родню и новосёлов, а искать их, выходит, надо было в лесу.

Я вспомнил, каким деревянным голосом Лычков докладывал мне о своей проверке, и не брался даже представить его рапорт о том, что случилось вчера в ельнике. Ни разу за полтора года я так не хотел найти того, кто это сделал, и ни разу не знал о нём так мало.

Коршунов долго не отводил глаз от испачканного листа, потом раскрыл свою папку и, не дожидаясь моего знака, начал читать:

— Деревня Мокрое, Владимирская земля, хватились в конце апреля прошлого года. Ольховка, там же, середина мая. Заболотье, Костромская, июнь. Высоково, тоже Костромская, июль. Рябиновка, Ярославская, август. Песочня, Ярославская, начало сентября. И Студенцы, Ярославская, апрель этого года, — он захлопнул папку. — Итого семь. Раскиданы, как воронки после пристрелки, а куда метили, не понять.

— В пределах этой черты сотни деревень, — я ткнул в неё пальцем, — а пропали семь. Значит, эти семь кто-то выбрал. Найдём, что у них общего, найдём и причину, по которой их выбирали.

Признаки мы перебирали по очереди. Я провёл пальцем по синим жилам рек: одни деревни выходили к реке или ручью, а от половины до любой воды было километров по десять. Дороги тоже не совпадали: деревни стояли на трёх разных трактах, а к одной и проезда толком не было, в распутицу туда не доберёшься. Синеус, не поднимаясь, сказал, что гнёзда в округе есть у трёх деревень из семи, а возле остальных тварей годами не видели. Коршунов добавил, что люди Крылова подняли книги во всех семи приходах: священники разные, церковное начальство над ними тоже. Про хозяев он сказал мне ещё на перроне: прежде у каждой деревни был собственный помещик.

Ни один озвученный признак не объединял даже половины.

— Есть и другое, Прохор Игнатич, — Коршунов потёр пальцем уголок папки. — Журналы профилактик «Меридиана» за прошлый год и нынешнюю весну. Писать им официально я не стал: такая бумага первым делом попадёт к тому умельцу, что рисует им заявки на нашем бланке. У меня в трёх конторах есть свои люди, тихие, из тех, кому никто не удивляется, когда они допоздна сидят над журналами. Они и подняли.

— И?

— Перед каждой пропажей менгир той округи стоял на профилактике. Каждый раз по заявке из нашей канцелярии, — он выложил на карту узкий листок с семью датами. — Теперь у нас есть не месяцы, а ночи. По одной на каждую деревню, и каждую из них деревня просидела без связи.

Глядя на семь строчек, я чувствовал, как сводит челюсть. Связь отключали нарочно: деревню сперва лишали возможности позвать на помощь и только потом забирали.

— И ещё одно, — продолжил Родион. — Мой человек в ярославской конторе вынес подлинник заявки по Студенцам. На одну ночь: к открытию бумага должна была лежать в папке. Курьер довёз её сюда к полуночи, Хоакин сидел с ней до трёх, а в шесть она уже ехала обратно. Что он вычитал, скажет сам.

Хоакин, всё это время тасовавший на краю стола карты, сгрёб их одной рукой.

— Жаль, не дали доиграть, — Синеус подбросил монету и поймал. — Рядом со мной он впервые в жизни играл честно.

— Ваше Высочество. Боюсь, порадовать мне вас нечем, — протянул Вела.

— Говори как есть.

— Пусто, — психометрист пожал плечами, и вся его обычная мишура слетела вместе с этим движением. — Бумагу писали ровно, без нажима. Сложили, запечатали, отдали с прочей почтой. Ни страха, ни спешки. Вещь хранит только то, что при ней сильно чувствовали, а при этой не чувствовали ничего. Её отправили как обычную служебную бумагу.

— Значит, для автора это привычная работа.

— Обычно мне везёт на бумаги с истерикой, Ваше Высочество, — Хоакин невесело усмехнулся, показав щербинку. — С этой я просидел долго, а толку, как от чистого листа.

Перед глазами стояла чиновничья рука: поставив печать на бланк, она клала его в стопку казённой почты и тянулась за следующей бумагой. Всё, что я думал о хозяине этой руки, я оставил при себе: при подчинённых такие слова вслух не произносят.

Над картой я замер надолго. В Студенцах всё закончилось так же, как в Глухарях: ужин брошен недоеденным, собаки мертвы у околицы, мордами к лесу. В северной серии, о которой Коршунов докладывал мне ещё до Глухарей, в деревню сперва наведывался чужак, неприметный бледный господин в дорогом пальто, подолгу сидевший с вдовами и бобылями. Потом по одному пропадали одинокие, а в Глухарях вдобавок нашлась камера, которую ячейка годами готовила под избой. В Студенцах не нашлось ничего из этого. Соседи везде пожимали плечами: всё было как всегда. Выходило, что работу господина в пальто теперь делает кто-то другой, и его никто не замечает. Человека, пришедшего по делу и по праву, в деревне не запоминают. А таковых в каждой деревне хватало: комиссия, священник, коробейник, скупщик Реликтов, Стрельцы.

Догадка задевала слишком многих, в том числе людей брата, и вслух я её пока не произнёс.

— Обе зимы, после Глухарей и нынешняя, прошли тихо, — сказал я вместо этого. — А ведь по санному пути ездить легче, чем по распутице. Значит, тот, кто это делает, ездит не когда удобно, а когда идёт его дело, которое зимой стоит.

Германн впервые за утро поднял голову и коснулся перстня на безымянном пальце. Коршунов помолчал, глядя куда-то мимо Синеуса, потом заговорил тоном рапорта о потерях:

— Прохор Игнатич, есть одна мыслишка. Барону она придётся не