Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов
Магии в этой работе не было ни капли: только руки, сталь, нитки и тёмный флакон с клеймом Бастиона. К полуночи все трое дышали ровно.
— Руки у вас золотые, господин доктор. Я думал, без дара так не бывает, — признался сержант на крыльце, сворачивая самокрутку.
— Бывает, синьор сержант, ещё как бывает! — ответил Альбинони, и акцент вернулся к нему вместе с гордостью. — Дар у меня вот здесь, — он поднял ладони, — и двадцать лет у операционного стола в придачу.
Спать он не лёг. Ерофеев постелил ему в комнате над аптекой, но Альбинони сел к столу и разложил выпрошенную днём у городского писаря выписку: смерти по приходским книгам воеводства с декабря по март, с причинами, как их записали священники. Писали батюшки как умели: «от огневицы»[2], «от антонова огня»[3], «роженица, от горячки», «от колотья в боку», «младенец, от поноса». Переводя это на язык своих учебников, Альбинони ставил на полях крестик там, где обученный фельдшер с флаконом и скальпелем успел бы помочь. На триста девять записей набралось девяносто четыре крестика, и тридцать семь из них стояли против детских имён.
О Детройте он знал по рассказам гвардейцев, ходивших туда с князем. В осаждённом Хладом городе погибли сотни, если не тысячи, и от полного развала его во многом спасли три медицинские группы из Сан-Франциско: полсотни целителей и Архимагистр Юкико Ишикава, сама сортировавшая раненых. Почти все они были магами. Такую команду смог прислать только один Бастион в мире, и то на одну осаду. В Судогду её не пришлёшь, и на войну с Пермью, о которой в Угрюме говорили всю весну, тоже. Крестьяне магов и раньше почти не видели: им доставались фельдшер, если повезёт, или знахарка с паутиной. Флакон, вечером погасивший заразу в ране ефрейтора, ни резать, ни шить, ни вправлять не умел. Значит, не хватало не лекарств, а людей, которых можно выучить даже при отсутствии магического дара, и поэтому умирали солдаты и крестьяне, хотя многих из них можно было спасти обычными руками.
Когда-то отделение Гильдии в Сергиевом Посаде задушило его практику, потому что лекарство итальянца спорило с магическим лечением, и из-за этого он попал в долговую тюрьму. С тех пор он мечтал увидеть своих гонителей в могиле. Дождался. Гильдию похоронили, а люди в Судогде умирали так же, как при ней, только без красивой вывески над входом.
Под утро, взяв чистый лист, Альбинони начал писать князю. Писал венецианец по-русски, путая падежи, и дважды начинал заново, потому что выходило слишком громко даже для него. Нужна полевая служба к войне: свои фельдшеры при каждом полку и сортировка, как у мадам Ишикавы, только без магов. И нужна гражданская сеть для всех: больница в каждом воеводстве и фельдшер в каждом большом селе. Главную строку он из черновика в черновик переносил не меняя: «Для всё это нужны сотни врачей без дара, а не единицы, и учить их я берусь сам, клянусь Мадонной, только дайте мне школу». Мадонну он вычеркнул, подумал и вписал обратно.
В Военный приказ он это отправлять не стал. Сержант и ефрейтор сказали Альбинони больше любого устава: в армии врача без дара держат за коновала, потому что веками лечили маги. Бумага, поданная в Приказ, уйдёт к тем, кто так думает, и ляжет под сукно с вежливой резолюцией. Поэтому сверху Альбинони вывел: «Его Высочеству Великому князю Прохору Игнатьевичу Платонову, в собственные руки».
Когда он поставил подпись, за окном серело. Спустившись в аптеку, Альбинони первым делом посмотрел ефрейтора. Тот лежал на лавке под шинелью и не спал, а повязка на руке за ночь не промокла.
— Господин доктор… — шёпотом позвал раненый. — Вы за вчерашнее не обижайтесь.
— Коновал не обижается, синьор ефрейтор, — с достоинством ответил Альбинони, скрывая усмешку. — Коновал лечит. Руку не трогать.
Потом он тронул лоб мальчишки. Жар ушёл. Мать спала сидя, привалившись к печи, и будить её он не стал.
Альбинони сел у окна и подумал о любимой Варваре. Ради него она пошла против рода Уваровых, а когда её сослали в монастырь, уехала оттуда к нему в Угрюм и стала его женой. Осенью она должна была родить. У неё будут он сам и чистая палата его больницы, а здешнюю роженицу ждала бабка и потом, если не повезёт, строчка в приходской книге. Всю ночь он разбирал такие записи как врач. Теперь, глядя на спящую мать, Джованни впервые примерил одну из них на свою семью, и ему стало страшно.
[1] Борона — это сельскохозяйственное орудие для поверхностной обработки почвы, такой, как рыхление, выравнивание поверхности, уничтожение сорняков и сохранение влаги.
[2] Огневица — устаревшее или диалектное название сильной лихорадки, высокой температуры или воспалительного жара.
[3] «Антонов огонь» (или огонь святого Антония) — в медицине так называли тяжёлую форму омертвения тканей (гангрену), при которой поражённые участки тела чернели и отмирали.
Глава 8
Карта Крылова заняла весь стол, и её края, норовившие свернуться, пришлось прижать чернильницей и пресс-папье. За окном с утра моросило, и по стеклу ползли кривые дорожки. Германн вошёл последним, с запавшими от бессонницы глазами, в свежем, но уже помятом на локтях пиджаке, и плотно прикрыл за собой дверь. Коршунов уже сидел напротив меня, брат устроился в кресле у окна, а Хоакин сел в дальнем конце стола. Слепое пятно, перемещавшееся вместе с Синеусом, на двадцать восемь метров вокруг глушило Талант психометриста, поэтому вещи ибериец читал вдали, а сюда пришёл слушать и думать.
Дождавшись, пока казначей сядет, Синеус поднялся и положил сложенный вчетверо лист поверх красной черты, которой люди Крылова обвели на карте все пропавшие деревни. Бумага разлохматилась на сгибах, на одном углу засохло бурое пятно.
— Вчера группа Лычкова добила в лесу под Студенцами Трухляка, — брат вернулся в кресло и вытащил из кармана монету. — Свежего, ещё в одежде. Сержант его узнал. Тот самый парень, что выносил им воду, когда в деревне стояла комиссия, и всё допытывался, берут ли в Стрельцы