Северный ветер - Алекс Крэйтон

на ярмарке: обмен мехов на железо, ткань и немного соли, которую здесь ценили особенно высоко, наполнение бочек пресной водой из протоки, впадающей в устье, короткий, но сердечный обед у общего костра, где Дмитрия угостили копчёной кетой такого нежного и тонкого вкуса, что он невольно вспомнил рыбные блюда, которые готовили в Эдо, — и лёгкое, необременительное прощание на следующее утро, без клятв у костра и обмена оружием, но с тем же спокойным взаимным уважением, что уже не раз выручало его в этом путешествии.

— Дальше, — сказал старик на прощание, — вода станет холоднее, а земля — суровее. Люди, что живут там, к северу, — не такие, как мы. Некоторые из них торгуют, некоторые — избегают чужаков. Но говорят, — тут он сделал паузу, и глаза его прищурились с каким-то особенным выражением, — что среди них порой видят людей с бородатыми лицами и рыжими волосами, приходящих с запада по земле, а не по морю. Может, ты найдёшь среди них своих сородичей раньше, чем думаешь.

Слова эти взволновали Дмитрия сильнее, чем он готов был показать. Впервые за всё плавание кто-то — пусть и через два перевода, пусть неуверенно и с оговорками — упомянул о людях, которые могли быть его соотечественниками. Он поблагодарил старика долгим поклоном, много ниже того, что диктовал обычай, и вернулся на корабль в задумчивости, которая не покидала его до самого вечера.

Вечером того же дня Ротгирс снова пригласил его в свою каюту — теперь уже не только с картой, но и с бутылкой можжевеловой водки, извлечённой из недр личного сундука по случаю благополучного прохождения пролива.

— Ну что ж, Дзимитори-сан, — начал он, разливая напиток по двум оловянным чаркам, — самое опасное позади. Дальше — Охотское море, широкое, холодное, но куда более честное, чем этот проклятый пролив с его туманами. Пойдём вдоль берега на север, обогнём полуостров, который местные зовут Камчаткою, — там, слышал я от поморов, что бывали в этих водах прежде меня, зимуют иногда русские казаки и промышленники, ищут моржовую кость и пушнину. Если получится встретить кого из них — считайте, полдела сделано: они укажут дорогу дальше вернее любой карты.

— А после Камчатки? — спросил Дмитрий, наклоняясь над картой, где линия берега, прочерченная неуверенной рукой, обрывалась в белом пространстве куда более обширном, чем то, что осталось позади.

— После Камчатки, — Ротгирс провёл пальцем по невидимой линии, — начинается путь, которым немногие ходили и о котором ещё меньше рассказывали. Поморы называют его «морским ходом» — вдоль всего сибирского берега, через море, что местные зовут студёным, мимо устьев больших рек — Лены, Енисея, Оби, — до самого пролива у Новой Земли, а оттуда, если Бог даст и льды расступятся, — в Белое море. Ходят этим путём поморы уже не первый век, малыми судами, от становища к становищу, где зимуют, где пережидают льды. Мы пойдём тем же ходом, но на наших кораблях приспособленных для такого льда, каким полнится студёное море большую часть года, а дальше, если мы не хотим ещё два года добираться до города руссов, придётся в каких-то местах идти по суху, где-то плыть по рекам, где-то даже зимовать, потому что зимы говорят там бывают очень суровые. Так что года за два или три, если не повезёт с погодой, доберёмся до так называемых северных морских ворот русичей,— Ротгирс поднял чарку, города который они называют Архангельск.

Дмитрий долго молчал, глядя на карту, туда, где нарисованная линия почти терялась среди белых пятен неизвестности, и чувствовал, как в груди у него поднимается то самое чувство, что не отпускало его с самого начала этого плавания, — не страх, но нечто более сложное и глубокое: смесь трепета перед необъятностью пути и того тихого, почти мальчишеского восторга, но и тоски за О-Тиё и детьми.

— Два года, — повторил он тихо. — Может быть, три.— Цифры были невероятными и было сложно их принять.

— Что поделать, — вздохнул Ротгирс. — Море не спрашивает наших желаний, Дзимитори-сан. Оно даёт нам столько времени, сколько считает нужным, и ни днём меньше. Но вы уже прошли больше половины самого трудного — того пути, что лежит между чужим сердцем и доверием. Остальное — просто вода, ветер и терпение.

Дмитрий поднял свою чарку глядя на огонёк свечи, дрожавший в такт качке корабля.

Стойбище эвенов показалось на третий день после того, как оба корабля обогнули очередной, ничем не примечательный мыс, поросший чахлым стлаником и присыпанный первым, ещё не окончательным снегом. Дмитрий увидел его прежде, чем разглядел людей: тонкую нить дыма, поднимающуюся над покрытых шкурами жилищ—чумами, а затем — самих людей: невысоких, коренастых, одетых в меха оленя и нерпы, копошившихся у длинных, вытащенных на гальку байдар, да загон из жердей, где топталось небольшое стадо оленей, взрывая копытами первый снег в поисках ягеля. Народ этот, кочевавший по всему охотоморскому побережью, промышляя морского зверя летом и уводя стада вглубь тайги на зиму, был Дмитрию прежде незнаком — ни айны, ни нивхи не походили на них ни языком, ни повадками, — но настороженность, с какой они встретили приближение больших чужих судов, была той же самой, что и у всех народов, которых он повидал на этом долгом пути.

— Инородцы, — коротко сказал Ротгирс, стоявший рядом с Дмитрием у борта и разглядывавший берег в подзорную трубу. — Оленные люди, судя по стаду. Помор, что нанялся к нам ещё в Мацумаэ через голландцев, сказывал — такие водятся по всему студёному берегу до самой Лены, а то и дальше. Кочуют, зверя бьют, никому особо не подвластны.

Дмитрий почувствовал, как у него перехватило дыхание — не от холода, хотя ветер, дувший с гор, был колючим и пробирал даже сквозь тёплую накидку, а от того особого, тревожного любопытства, какое испытывает человек, приближающийся к очередному порогу неизвестности после проведённого времени среди людей, чьи устои и обычаи он уже начал понемногу понимать. Костяной оберег в виде фигурки медведя на груди, так славно послуживший ему у айнов, здесь, среди эвенов, ничего не значил, и Дмитрий, сходя на берег в сопровождении лишь Сирокани да двух воинов дружины, полагался на то же простое правило, что не подводило его прежде: пустые руки и медленная, открытая поступь человека, идущего с миром.

Разговор наладился не сразу