Шестимерный - Артём Полевой

Это была моя сестра.

Взрослому человеку в теле младенца плохо не от беспомощности. К беспомощности привыкаешь за неделю, деваться-то всё равно некуда.

Плохо оттого, что нечем занять голову.

Тело у тебя абсолютно беспомощное, а вот голова старая-добрая. Она работает как работала, а вот дел у неё нет никаких: лежишь в темноте и слушаешь, как в доме скребут ложкой по дну котла — вот единственное развлечение.

Так что я начал работать.

Способ был дурацкий, но другого у меня не было: слушать неизвестные слова и ждать повторов. Если звук повторялся в похожей ситуации три раза, я вешал на него определённую бирку. Вот это говорят, когда дают есть. Вот это — когда открывается дверь и входит холод. Вот это она говорит ему, а он ей — никогда.

К весне у меня набралось слов сорок, значение которых я знал на сто процентов. К концу лета — под двести.

Один раз я чуть не спалился. Мать спросила у отца через всю избу, куда он дел шило, и я, забывшись, посмотрел на лавку, где оно лежало.

Она поймала этот взгляд и застыла.

Я закрыл глаза и притворился спящим. Она простояла надо мной секунд десять, потом сказала: «Померещилось», — и ушла.

Заодно я выяснил, куда попал. Это заняло куда больше времени, чем язык, и радости принесло куда меньше.

Деревня называлась Лоза: шестьдесят дворов, река, сосны и болото за рекой. Зима здесь стояла с конца октября до середины апреля, и это считалось нормальной зимой. Тяжёлая — это когда до мая.

Мать звали Ясна, и она была травницей и повитухой на четыре деревни. Её могли поднять среди ночи и увести за восемь вёрст, а вернуться она могла через сутки, с чужой кровью на рукавах и без единого слова.

Отца звали Дарен. Он был охотником и кожевником, тихим и спокойным, с руками в мелких порезах до самого локтя. Со мной он разговаривал больше, чем с кем угодно в доме, и я долго не понимал почему. Потом дошло: младенец не отвечает. Со мной можно было просто говорить, ничего особо не объясняя.

Сестру звали Веся. Ей было шесть — бойкая рыжая девчонка, громкая и лезет решительно во всё.

Однажды она свесилась ко мне через край колыбели и уставилась в упор.

— Ты чего никогда не орёшь? Все орут.

Я промолчал.

— Ну и молчи. Молчун.

А я, как выяснилось, и был Тишан.

Имя мне дала мать, и означало оно ровно то, что означало. Тихий. Тот, кто не кричит. Я не заорал, когда родился, и почти не орал потом. Это было потому, что когда я изредка начинал кричать, для поддержания так называемого сценического образа карапуза, моя маленькая гортань чуть ли не выворачивалась наружу. Не знаю, у всех ли младенцев так, или это я такой хилый, но это ужасное чувство мне хватило испытать лишь однажды. Больше я без дела не кричал.

Мать сочла это признаком слабости и назвала меня Тишаном.

Понял я это не сразу, а когда понял, долго лежал и смотрел в потолок. Это был мой единственный способ саморефлексирования.

В той жизни я тоже молчал, за что получил погоняло Молчун. В этой мне считай то же самое выдали собственные родители, только в качестве имени.

И надо сказать одну вещь про этот мир. Он не был ни высоким фэнтези, вроде Средиземья, ни тёмным грим-дарком. Скорее, более-менее реалистичный сеттинг, вроде Ведьмака.

Я почему-то ждал сказки: красивый лес, рыцари, гербы, трактиры, геройские герои. Ничего похожего.

Например, у соседей через два двора зимой волки взяли двоих детей. Просто дети пошли в сумерках за хворостом, потому что топить было нечем, а мать лежала больная. Вернулся один старший, без младших и без хвороста. Да и он через пару дней утопился.

Это обсуждали дней десять, а потом перестали, потому что весной у другой соседки умер младенец, а летом мужик утонул в Лозе на ровном месте, спьяну. Так что старые новости быстро выходили из моды.

В марте, в самый тощий месяц, в кашу подмешивали толчёную сосновую кору. И я, мелкий малыш, это ел, и даже выжил.

Подати здесь, кстати, собирали дважды в год. В тот год, когда мне было около двух, у нас забрали телёнка, и отец потом два дня подряд садился на крыльце и подолгу смотрел в одну точку.

Мать сказала ему на это одну фразу:

— Ну, не сдохли же!

Вот такой это был мир. Настоящий, очень холодный и совершенно не заинтересованный в том, чтобы я в нём как-то себя проявил.

Иногда по ночам я лежал и думал: ну и что, собственно, изменилось? Там был пункт выдачи, здесь будет какая-нибудь корчма. Там я был никем — и здесь тоже никто. Меня даже не спросили, хочу ли я стать великим героем с гаремом эльфиек или Владыкой Демонов с сотней прислужниц! Смысл тогда от этого мира, если это всё равно что наше средневековье?

А потом произошло то, из-за чего я назвал этот мир фэнтези.

Было лето, мне шёл второй год. Веся валяла дурака — она вообще всегда это делала: залезала с ногами на лавку, ела стоя, дралась с мальчишками и один раз даже укусила старосту за палец, когда он начал её за что-то отчитывать.

В тот день она свесила голову набок, покорчила мне рожи, а потом вдруг сказала:

— Смотри, дурень.

И проговорила четыре слова, быстро, на одном выдохе и чуть нараспев, как считалку. И сложила ладонь лодочкой.

В ладони у неё завёлся огонёк.

Он был размером с ноготь, дрожащий, белый с желтизной по краям. Огонёк висел над кожей, не касаясь её. Веся продержала его секунд восемь, потом он моргнул и погас.

— Уф, — сказала она и потрясла рукой, будто отсидела её.

А в избе на эти восемь секунд стало чутка теплее.

Я это очень хорошо запомнил, потому что почувствовал самой кожей. Мне стало даже легче дышать.

Она повторила. Потом ещё раз. На четвёртый у неё ничего не вышло.

— Всё, мана кончилась, — сказала Веся и надулась.

Потом посмотрела на меня и великодушно добавила:

— Ты тоже так сможешь. Все смогут. Ты просто маленький ещё!

И ушла во двор.

Мана — это было первое слово нового мира, которое я выучил не по интонации, а сразу и целиком, с первого раза.

Я лежал в колыбели почти счастливый. Возможно