Шестимерный - Артём Полевой

Я закрыл тетрадь и положил её обратно в коробку. Не хочу выбрасывать, пусть полежит.

Только я разобрался с кладовкой и провёл уборку, как телефон зазвонил. Звонил Виталий Борисович.

— Стёп, выручай! Коля загулял, а работать надо!

На компе у меня стояла игра. Я купил её три дня назад по скидке и держал, как держат в холодильнике что-то вкусное, — до выходного, чтобы сесть с утра и не вставать до ночи. Я правда ждал это воскресенье.

— Тебе же всё равно делать нечего небось, — сказал Виталий Борисович, — Постой там треть смены, часа два! А там он придёт ещё может…

Я вздохнул.

— Через час буду.

Ну, хотя бы деньжат ещё подзаработаю. Благородный Коля дал мне шанс отработать те пять тысяч, что я потерял из-за его ошибки. Но игра никуда не денется, а подменить его — это часа два, ну три.

Коля так и не пришёл, и я провёл в ПВЗ всю смену.

* * *

В метро напротив меня села семья.

Отец, мать и девчонка лет пяти. Между ног у них стоял большой чемодан с наклейкой аэропорта, и сразу было видно, что едут они все вместе и надолго. Девчонка спала, уткнувшись отцу в плечо, а он придерживал ей затылок ладонью. Мать смотрела в телефон и беззвучно смеялась, потом повернула экран мужу, и дальше они смеялись уже вдвоём.

Я смотрел на своё отражение в чёрном стекле. Оно висело прямо поверх них: серое лицо, серая куртка, капюшон.

И вот там, где-то между «Автозаводской» и «Павелецкой», я загадал.

Вот бы попасть в мир, где у меня тоже было бы что-то подобное.

Где я был бы не вечно странным, неуверенным в себе сиротой. Я хочу мир, где я смогу заниматься тем, что позволит мне стать лучшим в этом. Я хочу понятности — чтобы отжался один раз, и стал сильнее на пункт. Отжался сто раз — на сто пунктов. И чтобы не было границы, чтобы то терпение и гринд, который в этом мире пропадает впустую, превращаясь максимум в деньги, которые позволяли мне и дальше влачить своё жалкое существование, вели бы к силе, к величию, к становлению величайшим.

Потом поезд дёрнуло, девчонка проснулась и захныкала, отец сказал ей что-то, и на следующей станции они вышли.

Домой я вернулся в одиннадцатом часу и не сразу понял, почему в квартире темно. Щёлкнул выключателем — ничего.

Свет отключили за неуплату. Не весь: одна розетка на кухне почему-то работала. Я постоял, посмотрел на неё, потом плюнул и воткнул чайник.

Лапшу я ел в темноте, подсвечивая себе телефоном. Шесть процентов зарядки. Надеюсь, розетку не отключат — поставлю тогда заряжаться на ночь.

Помню, о чём подумал перед сном. Ровно о двух вещах.

О том, что надо заплатить за свет, и ещё, что стоит хотя бы поговорить с Колей.

Потом лёг.

Больше ничего не было. Ни света в конце тоннеля, ни жуткой боли в груди. Просто человек лёг спать и не проснулся — наверное, это самая обычная смерть на свете.

Хватились меня дня через четыре. Не раньше, потому что раньше было просто некому.

* * *

Первым пришёл холод.

Он шёл изнутри, из костей, будто меня облили ледяной водой и оставили стоять на морозе. Я попробовал свернуться калачиком, натянуть на себя хоть что-нибудь — и не смог ничего.

Тело было. Оно просто меня не слушалось, как отлежанная во сне рука.

Глаза открылись, но толку от них не было никакого. Мутный красный свет качался передо мной, и я не различал в нём ни линий, ни предметов. Я даже не мог посмотреть туда, куда хотел: глаза уползали сами.

Пахло потом, мокрой шерстью и чем-то кислым.

А потом рядом заговорили, и я понял, что не понимаю ни слова.

Женский голос звучал устало и деловито. Мужской был ниже и медленнее.

Слов я не понимал, зато отлично понимал интонации. Она говорила коротко, будто вынося вердикт. Он отвечал длиннее и мягче, как бы слабо возражая в ответ.

Потом она сказала одно короткое слово, и оба замолчали.

Пауза висела долго. Я лежал на мокром одеяле и первый раз за две жизни испугался по-настоящему — просто и тупо испугался за свою жизнь, как животное.

Кто знает, чего хотят эти люди? Может, решили вынести меня в сарай и оставить на морозе — что кормить дармоеда?

А потом сверху на меня свалилось что-то тёплое и тяжёлое, и заорало.

Орало оно долго, на одной ноте, с подвыванием, отбиваясь ногами от чьих-то рук. Меня вдавило в солому так, что стало нечем дышать, и мне это, как бы ни было странно, ужасно нравилось. Я не понимал слов, но какая-то жуткая интуиция подсказывала, что есть хоть одно существо, которое хочет, чтобы я жил.

Что она кричала, я узнал уже потом. Всего два слова, по кругу, раз двадцать.

— Не отдам, не отдам, НЕ ОТДАМ!!!

Мужской голос сказал что-то усталое. Женский не сказал ничего. Хлопнула дверь, и сверху на меня накинули что-то тяжёлое, пахнущее овцой. Ох, вот это уже не хилое полотенце! В таком тепле у меня не оставалось выбора, кроме как закрыть глаза и засопеть.

И утром, я всё ещё был жив.

* * *

От той зимы у меня остались только слабые воспоминания. Волчий вой за стеной, который всю ночь то приближался, то уходил куда-то далеко. Женские руки, холодные и быстрые, которые и купали, и баюкали, и кормили меня без единого лишнего движения.

Запах кожи и дыма, который шёл от мужчины, и то, что он всегда брал меня одинаково — левой ладонью под спину. От этого почему-то было спокойнее всего. Всё-таки, он тоже сопротивлялся, когда мать собиралась меня выкинуть!

И голод. Не тот, который бывает, когда не пообедал, а такой, что становится главным состоянием в жизни, а всё остальное, что ты делаешь, к нему уже прилагается. Однако не знаю из-за чего точно — прошлая ли жизнь, где я преспокойно два-три дня мог только лишь пить воду, помогала, или моё новое тело было так приспособлено, но с этим я справлялся на ура.

А ещё рыжая макушка.

Она появлялась раз двадцать в день, всегда сбоку и всегда слишком близко, так что расплывалась. Она пахла рекой. Часами эта девчонка тарахтела мне в ухо, и я не понимал ни звука, но