Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик
Теперь в гостиной остались только трое, остальных выставили за дверь.
Петр стоял у камина, опершись на дубовую трость. Лицо его было серым, тяжелым, как гранитный валун. Свежий хирургический рубец на животе ныл тупой, пульсирующей болью — тело напоминало о пределе человеческих сил, но глаза горели ясным, бритвенно-стальным огнем.
Напротив, за круглым столом красного дерева, сидел Николай II.
Царя трясло. Он снял китель, оставшись в белой рубахе с расстегнутым воротом. Пальцы государя, испачканные чернилами, судорожно сжимали золотое перо. Перед ним лежал длинный лист плотной гербовой бумаги с двуглавым орлом. Рука Николая плясала по листу, выводя неровные, ломаные строчки. Каждая фамилия давалась ему так, словно он собственноручно подписывал приговор своему двадцатилетнему царствованию. Впрочем, по сути, так оно и было.
Поручик Воронов стоял чуть поодаль, привалившись плечом к дверному косяку, держа под мышкой папку с последними сводками Ставки, которую был вынужден уронить на пол, чтобы выхватить наган по приказу того, Первого. Теперь одна часть драмы завершилась, и бумаги стали важнее свинца.
— Ну? — Петр сделал шаг к столу. Трость сухо стукнула о паркет. — Долго еще корябать будешь, писарь полковой? Подавай роспись!
Николай вздрогнул, выронил перо — на бумагу упала жирная черная клякса — и обеими руками пододвинул лист предку. Голос нынешнего царя звучал тонко, надтреснуто, без капли прежнего величия:
— Вот… Ваше Величество. Все, о ком… о ком радел покойный Григорий Ефимович. Кто занимал или занимает ключевые посты по его непосредственному ходатайству перед… перед государыней.
— «Государыней», — передразнил потомка Петр, сгребая лист со стола. — Еще раз про немку сию от тебя услышу — дам по морде. Не сильно, по-отечески, чтоб себя помнил.
Он придвинул бумагу к глазам, шевеля губами под щеткой смоляных усов, и начал читать вслух, отчеканивая каждое слово с ядовитой, свирепой издевкой:
— «Председатель Совета министров — статс-секретарь Горемыкин Иван Логгинович…» — Петр сплюнул на выскобленный паркет. — Семьдесят пять лет старику! Песок из задницы сыплется, а он государством в войну правит! Мертвец на месте премьерском! Дальше что?..
— Министр внутренних дел — камергер Николай Маклаков… Ставленник правых монархистов и…Распутина, — тихо пояснил Николай, пряча глаза. — Обер-прокурор Святейшего Синода — действительный тайный советник Саблер Владимир Карлович… Проводил через церковь все его указания… Министр юстиции — статс-секретарь Щегловитов Иван Григорьевич… Блокировал любые судебные расследования в отношении старца…
— «Военный министр — генерал от кавалерии Сухомлинов Владимир Александрович…» — Петр остановился, и глаза его налились дурной, бешеной кровью. Он с силой ударил кулаком по столешнице: — Этот?!! Этот щеголь толстобрюхий, из-за которого мои семеновцы голыми руками немецкие гранаты ловят?!! Который снаряды заводам частным за мзду рассовал?!! И он от святого мужика милость получал?!!
— Супруга его… Екатерина Викторовна, — выдавил Николай, белея губами. — Она была безгранично предана Григорию… Просила за мужа…
— За мужа просила! — взревел Петр. — Баба армией командует?!! Срам! Блуд! Иудино семя! А это кто? «Штюрмер Борис Владимирович»?
— Член Государственного совета… Григорий прочил его в скором времени на место Горемыкина… или на Министерство иностранных дел…
— Немец? В войну с германцем — немца во главу державы ставить?!! — голос великана ударил под своды гостиной, как сорокафунтовая мортира. — Вы вовсе из ума вышли⁈ Да в мое время за одно такое ходатайство на дыбе мясо с костей драли! Всех! Все министерство — к чертовой матери! Завтра же указ: Кабинет разогнать, министров под трибунал, имущество отписать в казну на литье пушек!
Петр швырнул лист на стол, тяжело дыша. Судорожный тик дернул его щеку.
— Всех ссадить! Всех до единого!
В комнате повисла тяжелая тишина.
И вдруг сквозь эту тишину раздался голос. Спокойный, негромкий, но отчетливый голос боевого офицера.
— Государь, — шагнул вперед поручик Воронов.
Петр резко обернулся, вперив в поручика тяжелый, налитый свинцом взгляд:
— Что скажешь, семеновец? Заступаться за воров вздумал?
— Никак нет, Ваше Величество, — Воронов не опустил глаз. Он стоял прямо, подтянутый, с серой окопной складкой у губ. — За одну Варшавскую операцию всю эту свору к стенке поставить следовало бы. Но позвольте сказать солдату с передовой. Разогнать Кабинет за один день — дело нехитрое. Трость у вас тяжелая, рука твердая. Но кем заменить?
Петр прищурился:
— Кем? Людьми верными! Честными! Дельными!
— А где их взять завтра к утру, государь? — тихо, но с неожиданной твердостью поддержал офицера Николай. Император поднял голову. Страх, давивший его последние часы, вдруг начал невольно уступать место странному, выстраданному спокойствию. Он увидел, что грозный предок столкнулся с той самой стеной, о которую сам Николай разбивал лоб все двадцать лет своего царствования.
— Поймите, Петр Алексеевич, — заговорил Николай, и голос его впервые окреп. — Государство двадцатого века — это не полковая изба, а гигантская, страшная машина. Это миллионы пудов хлеба по железным дорогам каждый день. Это уголь из Юзовки на петроградские заводы. Это координация кредитов в Париже и Лондоне. Разогнать министерства разом — значит остановить снабжение армии. Через трое суток фронт рухнет без хлеба и бензина. Начнется бунт, который вы не угомоните никакой картечью.
Петр замер. Его грудь мерно вздымалась. Он слушал. Природный гений государственного строителя, прагматика и техника мгновенно отделил эмоцию гнева от жестокой реальности управления. Он вспомнил, как сам в 1700 году, разогнав старые боярские приказы, едва не утопил страну в административном хаосе, пока не создал коллегии.
— Продолжай, Николка, — буркнул исполин, опускаясь на край уцелевшего кресла и опираясь на трость. — Говори, коль не брешешь.
Николай перевел дух. Руки его перестали дрожать:
— В Государственной думе сидит Прогрессивный блок. Кадеты, октябристы. Милюков, Родзянко, Гучков. Они только и ждут, чтобы власть оступилась. Стоит разогнать правительство и учредить прямое правление без подготовленных людей — Дума объявит нам бойкот. Промышленники остановят поставки. Земский союз прекратит снабжение лазаретов. Начнется всеобщая политическая стачка. Мы окажемся в кольце врагов внутри собственной столицы.
— Буржуа пищать будут? — скривился Петр. — На дыбу вожаков.
— На дыбу нельзя, государь, — качнул головой Воронов. — Гучков держит Военно-промышленный комитет. Милюков связан с английским посольством напрямую. Англичане при малейшем перевороте перекроют морские поставки свинца и хлопка через Архангельск. Мы останемся без