Чадо из Майнкрафта - KWIL

Изабель хотела ответить. Хотела возразить, закричать, ударить его. Но не смогла. Потому что в глубине души она знала: Винсент прав. Львиный Клык не оставил царапины на шее Великана. Армия в сто тысяч не смогла пройти его стен. Что может сделать ещё одна армия? Ещё одна стена? Ещё один меч?

Она опустила голову и замолчала.

А Великан всё строил. И его новый дворец рос над Эренвальдом, как гриб-паразит на теле умирающего дерева. Стены — десять метров толщиной. Башни — семьдесят метров высотой. Рвы с водой. Пушки. Големы. И в центре всего этого — он. Синий. Квадратный. Счастливый.

Он строил свой мир. И в этом мире для неё было место. На поводке. Рядом с ним. Как красивое дополнение к интерьеру. Как часть коллекции. Как лут.

Солнце палило нещадно. Уже которую неделю над равниной не проливалось ни капли дождя, и жара стояла такая, что каменные стены крепости раскалялись к полудню так, что до них нельзя было дотронуться. Но жара была не самой страшной бедой. Самой страшной бедой был запах.

Он появился на третий день после битвы. Сперва лёгкий, едва уловимый — сладковатый душок, который ветер приносил с равнины. Староста Эрланд, стоявший в тот день на стене, заметил его первым и ничего не сказал остальным. Он надеялся, что это просто дохлая лошадь где-то у реки. Или пара трупов, которые не успели убрать. Он ещё не понимал масштабов.

На четвёртый день запах усилился. Теперь он был уже не сладковатым — он был приторным, густым, как сироп. Он заползал в ноздри, оседал на языке, пропитывал одежду. Жители начали ворчать. Женщины зажимали носы платками. Дети кашляли. Мужчины хмурились и переглядывались, но никто не решался выйти за стену. Потому что за стеной был ОН. Вернее, его творение. Его работа. Его… урожай.

На пятый день запах стал невыносимым.

Маркус-пекарь проснулся на рассвете от того, что его тошнило. Он выбежал из барака, добежал до колодца, и его вывернуло прямо на мостовую. Рядом, привалившись к стене, сидел кузнец Хродгар — его лицо было зеленовато-серым, на лбу выступила испарина. Он не спал всю ночь. Никто не спал всю ночь. Потому что ветер переменился и теперь дул прямо с равнины, принося в крепость всю ту вонь, которую раньше уносил в лес.

— Я не могу больше, — прохрипел Хродгар, когда Эрланд подошёл к колодцу. — Я не могу дышать этим. Это… это не просто запах, Эрланд. Это проклятие. Это сама смерть дышит нам в лицо.

Эрланд поднялся на стену.

То, что он увидел, заставило его замереть. Равнина перед крепостью изменилась. Она больше не была полем боя — она была… чем-то иным. Чем-то, чему Эрланд не мог подобрать названия. Тысячи тел — а может, и больше, Эрланд не считал, — лежали там, где их настигли стрелы, пушки и големы. Они лежали уже пятый день под палящим солнцем, и с ними происходило то, что всегда происходит с мёртвой плотью, оставленной без погребения.

Они разлагались.

Некоторые вздулись — их доспехи треснули по швам, не выдержав давления распухших тел. Другие почернели, покрывшись какой-то жуткой, маслянистой плёнкой. Третьи уже начали расползаться, превращаясь в бесформенную массу, из которой торчали кости и обрывки одежды. И над всем этим — над полем, над трупами, над крепостью — стояло облако. Не туман, не дымка, а именно облако — густое, плотное, колышущееся. Облако из мух.

Их были миллионы. Зелёные, синие, чёрные, они роились над равниной, как живой ковёр. Их жужжание сливалось в низкий, утробный гул, который был слышен даже сквозь стены. Они облепляли лица мёртвых, заползали в открытые рты, в пустые глазницы, в раны. Они откладывали яйца. И из этих яиц уже вылуплялись личинки — белые, жирные, копошащиеся. Эрланд видел, как они шевелятся. Даже с такого расстояния — видел.

Его затошнило. Он отвернулся, схватился за зубец стены, и его вырвало прямо на каменные блоки, которые Синий Великан уложил здесь несколько недель назад.

— Праотцы, — прошептал он, вытирая рот. — Праотцы, что же это…

Но праотцы молчали. Праотцы, похоже, давно покинули это место. Может быть, они ушли вместе с армией герцога. Может быть, они ушли ещё раньше — в тот день, когда Синий Великан впервые появился на холме и ударил кулаком по Священному Дубу. Может быть, они вообще никогда здесь не было. Потому что то, что творилось сейчас на равнине, не могло происходить в мире, где есть боги.

К полудню в крепости началась паника.

Запах проник всюду. Он был уже не просто запахом — он был стихией. Он заполнял лёгкие, оседал на коже, пропитывал воду в колодце. Даже хлеб, который пекла Марта-пекарша, пах смертью. Дети плакали, не переставая. Старики кашляли кровью. У нескольких человек началась лихорадка — они лежали в бараке, метались в бреду и кричали что-то о синих глазах и железных чудовищах.

Мирра ходила между больными, раздавая травяные отвары, которые почти не помогали. Её лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги. Она не спала третьи сутки. Но даже если бы она могла спать — как уснуть, когда каждый вдох приносит в лёгкие сладковатый смрад гниющей плоти?

— Мы умрём здесь, — сказал кто-то в бараке. — Все. Мы умрём. Не от меча, не от голода — от этого запаха. Он убьёт нас медленно. Он уже убивает.

— Заткнись, — оборвал его Хродгар, но в его голосе не было уверенности. Он и сам чувствовал, как что-то растёт в груди — тяжёлое, липкое, как тот самый смрад. Отчаяние. Или болезнь. Или и то и другое сразу.

На шестой день кто-то попытался открыть ворота.

Это был один из пастухов — молодой парень по имени Томас, который до прихода Великана пас овец на дальних лугах. Он не выдержал. Просто сошёл с ума от запаха, от страха, от заточения. Он подбежал к воротам и начал дёргать засов, крича, что лучше умереть от меча, чем задохнуться в этой каменной могиле.

Ворота не поддались. Они были закрыты на редстоун-замок, который мог открыть только Великан. Томас бился в ворота, пока не разбил руки в кровь, а потом упал на колени и завыл — тонко, протяжно, по-звериному.