Манчжурский хват 1 - Константин Градов

— Каким составом? — спросил Белов, и голос у него стал деловой, машинный. — Защитная впереди, я за ней, за мной платформа с ящиками, за ящики людей посадите, сколько влезет. И всё. Кухню и крытый не дам.

— Почему?

— Потому что на каждый вагон нужен человек на тормоз, Михаил Викторович. Лишний вагон — лишний человек на винте, а там каждый либо стреляет, либо тормозит, третьего не бывает. Чем короче хвост, тем больше у вас винтовок. — Он ткнул пальцем в сторону кухонного вагона. — Да и кухню Марья Тимофеевна не отдаст, это вы с ней сами договаривайтесь, я в это не полезу. И сигнал мне нужен заранее. Там гаолян к самой насыпи, из будки ничего не видать, а она у меня на малом ходу разгоняется не сразу. Когда назад — чтобы я знал раньше, чем по нам начнут.

— Будет сигнал. Антон?

— Изгиб знаю с полотна. С гаоляна — нет. Схожу ночью. Двоих возьму.

— Жука?

Крылов наклонился к щенку, который проснулся и смотрел на него снизу, и заговорил с ним тем неторопливым, обстоятельным голосом, каким разговаривал только с ним.

— Ты, Жук, остаёшься. Разведка — дело тихое, а ты на перепелов лаешь. Я тебе третий день объясняю, что перепел — не противник и докладывать о нём не положено. Выучишь — возьму. А пока твоё дело — сапог стеречь.

Жук зевнул и положил голову на сапог.

— Сходишь, когда скажу, не раньше, — сказал я. — И ни в кого не стрелять, даже если увидишь там Сакаи с самоваром.

— Есть.

— А людей Петрова вы под пули повезёте? — спросил Белов.

Этот вопрос я задал себе ночью и ответ на него нашёл только к утру.

— Петрову скажу, что тридцатого выходим к изгибу проверять путь. Пусть готовится по-настоящему: люди, инструмент, обед, всё как всегда, чем честнее, тем лучше. А утром тридцатого скажу, что рабочие не нужны, едем только смотреть, и за ящики вместо них сядут солдаты.

— Петров обидится.

— Петров живой обидится. Переживу.

Белов посмотрел на свою машину. Паровоз стоял под парами в голове базы, и над трубой дрожал горячий воздух.

— Михаил Викторович! — От станционного дома бежал Сучков. — Борис Иванович зовёт! Санитарный с юга! Горловину велит освобождать!

Мы вышли из-за кухонного вагона. Вера Николаевна стояла на станционном крыльце и смотрела в нашу сторону, а когда я поднял голову, повернулась и ушла в дом.

Борис Иванович ждал у стрелки с часами в руке и держал их так, будто часы были у него в подчинении.

— Санитарный будет через полчаса и станет у нас на приёмном брать воду, — сказал он, не здороваясь. — Хайчэн его ждёт, бумага о приёме лежит у меня на столе, на своём месте. — Он поправил очки. — Однако ваша база стоит на главном и загораживает мне выходную горловину. Через двадцать минут горловина должна быть свободна, Михаил Викторович. Не уберёте — я остановлю его в поле, и раненые будут стоять в поле, пока вы не уберётесь.

— Уберём. Савелий! Базу в тупик! Петров, погрузку прекратить, людей с пути!

Петров заворчал, но махнул своим, а Белов полез в будку. База лязгнула буферами и поползла задом в рабочий тупик, медленно, как баржа в узкий шлюз. Борис Иванович смотрел то на часы, то на базу, потом сам пошёл к стрелке и проверил её рукой, хотя стрелочник стоял рядом и обиделся.

— Освобождено, — сказал он через четверть часа и записал что-то в книжку. — Благодарю, поручик.

Санитарный пришёл с юга: паровоз, за ним теплушки с намалёванными на стенках красными крестами, двери откачены для воздуха. Он встал у водоразборной колонки, и сразу запахло карболкой, гноем, потом и кровью — запах той войны, которую я до сих пор видел только кусками. В теплушках на соломе лежали люди, много людей. Кто-то стонал ровно, однообразно, на одной ноте, кто-то спал, а молодой солдат с забинтованными руками сидел в дверях, свесив ноги, и просил пить. Сестра милосердия, вся в сером, с усталым лицом, черпала воду из ведра, и ведро у неё было одно на весь вагон.

— Фомин! Вёдра с кухни, все, какие есть! По два человека на вагон, воду в двери!

Марья Тимофеевна вылезла из кухонного вагона, посмотрела на теплушки, ничего не сказала и пошла обратно, а через минуту оттуда уже передавали хлеб. Солдаты носили воду бегом: паровоз брал свою и ждать нас не собирался.

— Ваше благородие. — Из соседней теплушки на меня смотрел капитан с перевязанной головой, повязка закрывала ему один глаз. — Это какая станция?

— Каменный разъезд, господин капитан.

— Не слыхал. — Он подумал. — Значит, ещё не Хайчэн. Курить есть?

Папиросы у поручика Ладыгина нашлись в том же кармане, где спички, и я отдал капитану всю коробку. Он взял, не поблагодарив, и отвернулся к стене, будто так и думал, что дадут.

Поезд простоял, пока паровоз брал воду, потом свистнул и ушёл на север. На приёмном пути остались клочья соломы и тёмное пятно на шпале. Сучков стоял рядом со мной, и лицо у него было белое.

— Это всё оттуда, Михаил Викторович? С юга?

— Оттуда.

Этот поезд был не последний, а следующие будут длиннее, и чтобы это понять, не надо было помнить учебник.

После поезда я пошёл посмотреть тропу, по которой бегал мальчишка Сакаи: позавчера ночью — с моим письмом, вчера днём — с графиком. Она начиналась за складом, у кучи старых шпал, уходила в кусты, а потом в гаолян, и мне хотелось знать, как далеко её видно со станции и кто по ней ходит днём. Кусты стояли густо, тропа была узкая, утоптанная. Из-за кустов на меня вылетел Белов на велосипеде.

Он нёсся, растопырив локти, с лицом человека, который ведёт состав под уклон без тормозов и знает об этом. Руль у него ходил вправо-влево, ноги работали отдельно от руля, а глаза смотрели вниз, на переднее колесо, как на злейшего врага. Я успел сделать полшага в сторону. Белов сделал то же самое — в ту же сторону, и мы легли вместе, велосипед сверху.

Полежав, я подумал, что за неделю меня пытались застрелить, взорвать и заколоть штыком, а свалил меня в итоге машинист на велосипеде.

— Михаил Викторович!