Крымский перелом - Эдуард Тен

— Догадываюсь.

Я был в курсе всех сплетен и пересудов в свете. И подробно информирован, кто и что говорит, даже шёпотом.

— Тебя боятся, Петя, и ненавидят, — голос её дрогнул. — Говорят, что ты жестокий, подлый и безжалостный. Что у тебя нет чести и ты в сто раз хуже Бенкендорфа. Что ты сломал жизнь многим достойным людям, обливая их грязью и помоями, и видишь во всех врагов и предателей. Если Бенкендорф был цепным псом императора, то ты — дьявол, который скоро вырвется из его рук. Что скоро в высшем свете никто не подаст тебе руки.

Я рассмеялся, но смех был скорее снисходительным, чем весёлым.

— И кто же рассказал тебе обо мне такие байки?

— Марэ и Наталья, — призналась Катя. — Ты не думай, Петя, они так не считают. Просто они случайно услышали эти слухи и тоже переживают за тебя.

— Ну вот видишь, Катюша, — я приподнял её подбородок, заглядывая в глаза, — не все считают меня злодеем. А те, кто боится меня и распространяет подобные слухи, — это те, у кого совесть нечиста. Они боятся, что я возьмусь за них и выведу на чистую воду.

— Петя, но не все же негодяи и нечистые на руку, — возразила она.

— А я и не говорил про всех, — мягко ответил я. — Много у нас и честных, порядочных служивых людей. Эта кучка бездельников, которая отирается при дворе, пытаясь выловить рыбку в мутной воде, лишь малая часть, притом самая шумная и крикливая. Успокойся и не обращай внимания. Честных и порядочных я всегда замечу, окажу уважение и поддержку. Ну а тех, кто попадётся мне с поличным, — накажу так, чтобы другим неповадно было.

Катерина прижалась ко мне и тихо вздохнула, словно сбросив тяжёлый груз. Её рука легла на мою грудь, и я накрыл её своей ладонью.

— Спасибо, Петя, — прошептала она. — Мне стало легче.

— Спи, моя хорошая, — сказал я, целуя её в лоб. — Я рядом. Я всегда буду рядом.

Она закрыла глаза, и через минуту дыхание её стало ровным и глубоким. Я ещё долго лежал, глядя в потолок, и держал её за руку, чувствуя, как вместе с её дыханием уходит моя усталость и раздражительность.

Иногда, чтобы исцелить душу, достаточно нескольких простых слов. И я обещал себе — буду говорить их чаще. А что до злословия в мой адрес… Пусть боятся и уважают, чем улыбаются в глаза и плюют в спину.

Наступил момент разговора с четой Кляйнмихелей. Я пригласил их обоих в особняк, где располагался аналитический центр, оформленный как заурядный архивный отдел СИБ. Граф и графиня прибыли в назначенное время. Наверняка граф догадывался, что что-то происходит вокруг его персоны, но он был уверен в своей непогрешимости.

— Потрудитесь объяснить, князь, что всё это значит? — с ходу попытался продавить меня граф. Графиня села в кресло с независимым видом и с вызовом смотрела на меня.

— Что за туман таинственности? — продолжил с усмешкой граф.

— Ничего секретного и таинственного. Просто я не хотел, чтобы о нашей встрече не знал никто лишний. В ваших же интересах граф.

— Вы хотите предъявить мне что-то или обвинить меня в чём-то, чтобы выставить в глазах государя вором и казнокрадом? Как мне думается, вы это проделывали не раз с достойными людьми. Так вот, заверяю вас: со мной этот номер не пройдёт. Его величество прекрасно знает, что я никогда не брал копейки из казны.

— Ну что вы, Пётр Андреевич, в вашей честности и порядочности по отношению к службе никто не сомневается, — усмехнулся я, наслаждаясь озадаченным видом графа. — У меня претензии к вашей супруге.

— Да, но позвольте… При чём тут Клеопатра?

— Прошу вас, Пётр Андреевич, ознакомьтесь. — Я протянул ему пухлую папку.

По мере чтения лицо графа становилось всё бледнее, на лбу выступил пот. Он машинально достал платок и стал вытирать лоб и виски, затем посмотрел на меня и, видимо, прочёл в моих глазах приговор себе и своей жене. Молча протянул папку Клеопатре. Она буквально выхватила её и впилась в бумаги, быстро пробегая глазами текст.

Там были показания подрядчиков и чиновников, которые имели с ней дела, указывались суммы откатов и взяток для решения вопросов. Были показания родни и знакомых, участвовавших в этих схемах. Куликов и Гессен не зря ели свой хлеб.

Графиня вскочила на ноги и швырнула папку в меня.

— Это всё навет и подлая клевета! Я буду жаловаться императору и докажу, что вы, князь, клеветник и негодяй!

Я с любопытством наблюдал, как за маской светской львицы проявляется лицо хабалки с рынка, которая нахрапом и наглостью пытается защититься от выдвигаемых против неё обвинений. В отличие от мужа, она моментально сообразила, чем грозит ей эта папка документов.

Я не стал реагировать на её выходку.

— Прошу вас ознакомиться с этой папкой. — Я протянул почти пустую папку, в которой находилась справка о заграничных счетах графини и недвижимости во Франции.

Теперь побледнела и она.

— Это моё! Это моя собственность, и вы не имеете никакого права на неё! — со злобой сказала сквозь зубы графиня. — Ты сдохнешь в геенне огненной, и вся твоя семейка последует туда вместе с тобой, дьявол!

Не сказала, а выплюнула графиня. Тут уж переклинило меня.

— Молчать! — рявкнул я, глядя на графиню, не скрывая того, что я чувствую по отношению к ней. Она от страха плюхнулась в кресло и, как кролик, уставилась на меня, замерла, перестав дышать. Мой вид действительно был страшен.

— Закрой свой поганый рот, старая кошёлка! — прорычал я, наклоняясь к ней. — Заткнись и слушай меня внимательно. Ты продашь своё поместье во Франции и переведёшь все деньги с иностранных счетов в ведомство путей сообщения. И попробуй только не сделать этого. Я утоплю тебя в дерьме, конфискую всё имущество, а ты пойдёшь по этапу на каторгу. Ты всё поняла?

Графиня, испуганная мною, не могла шевельнуться.

— Моргни глазами.

Графиня заморгала, торопясь сообщить, что всё поняла.

— Теперь ты, хитрожопый клоун, — перевёл я взгляд на графа. — Завтра пишешь прошение об отставке. Причину придумай сам. И молите Бога, что император дозволил вам оставить пенсион