Жандармъ Его Величества - Михаил Ежов

В ноздри ворвался запах одеколона и совсем немного — пота.

— Слава Богу! — с облегчением воскликнул парнишка, убедившись, что я открыл глаза. Из его рта вырывалось тёплое дыхание. Оно вторгалось в моё личное пространство, я ощущал его кожей — так близко, что захотелось отодвинуться. — Я уж думал, вы преставились! Или в кататонию какую впали. Идите же, Андрей Ильич, заклинаю! Господин Джунковский ждать не любит, вы и сами знаете.

Оторвав взгляд от нависшего надо мной незнакомца, я оторопело повёл вокруг глазами. Судя по интерьеру, находился я в каком-то государственном учреждении. Такие вещи с опытом понимаешь сразу.

Помимо молодого человека, в помещении присутствовали ещё шестеро в такой же форме. Я словно очутился на съёмках исторического фильма.

Первым желанием было задать вопрос, что случилось. Затем — где я. Потому что пока никакого логичного объяснения происходящему не существовало.

Я помнил взрыв. Он мне не привиделся. Значит, я умер. Должен был, по крайней мере. Но всё вокруг буквально вопило об обратном!

Зажмурился. Грудь двигалась, качая воздух. Спиной ощущалась твёрдая поверхность стула. Пустоты больше не было.

— Вставайте же, Андрей Ильич! — с упрёком возгласил прыщавый и даже нагло потянул меня за руку. — Время-то идёт!

Он явно был обеспокоен тем, что я не реагирую на его просьбы.

Я осторожно открыл глаза. Мир вокруг никуда не делся. Он был здесь, чёткий и материальный. Только очень странный.

Я сделал глубокий вдох. Затем — выдох.

Поменьше вопросов — вот первое, чему тебя учат в академии ГРУ. Не трепли языком, пусть люди сами говорят. Так иногда можно узнать больше, чем расспрашивая.

Я резко встал, вынудив парня отшатнуться. И оказался выше него на полголовы. При этом чуть не потерял равновесие: то ли тело было легче, чем я ожидал, то ли центр тяжести сместился.

И всё же, для того, кто только что умер от взрыва бомбы, я чувствовал себя прекрасно. И это не лезло ни в какие ворота. По идее, если б я и пришёл в себя, то в больнице. Но это место на медицинское учреждение не походило никоим образом.

— Да что ж такое! — возмутился, окончательно теряя терпение, молодой человек в форме. — Пойдёте вы к Владимиру Фёдоровичу али нет⁈ Он уж заждался, поди, а мне потом отвечать? Нет уж, увольте! Сами перед его превосходительством объясняйтесь!

С этими словами парень ловко развернулся на каблуках и потопал прочь.

Подойдя к заваленному бумагами и папками столу, он плюхнулся на протяжно скрипнувший венский стул и решительно схватил одну из бумажек.

Я ничего не понимал.

И это при моей подготовке. А меня учили ориентироваться в любой ситуации.

Но сейчас это не помогало.

Я оказался в каком-то спектакле. Иначе объяснить происходящее было невозможно. Как и то, что вокруг меня не разорванные взрывом бомбы тела, и даже не больница, а тихое-мирное помещение с наряженными в старомодные мундиры людьми. Пахло бумагой и чернилами.

Мозг работал лихорадочно, пытаясь проанализировать происходящее, но не находил ответа. В таких исключительных случаях рекомендуется отдаться потоку и плыть по течению. Главное — не обнаружить своё недоумение. Мимикрировать, стараясь себя не выдать. Придерживаться легенды, даже если её придумал не ты. Так что иногда в нашей работе нужны и актёрские способности. Хотя бы минимальные.

Молодой человек настаивал на том, что мне нужно показаться какому-то Владимиру Фёдоровичу. И говорил о нём как о начальстве. Значит, в этом помещении его нет. Должен быть отдельный кабинет.

Я встретился с парнем взглядом. Тот нахмурился, осуждающе покачал головой и одними губами проговорил: «Идите же!»

Ни черта не понимая, я двинулся на поиски местного начальника. Складывалось ощущение, будто всё происходящее со мной нереально. Может, взрыв повредил мой рассудок? Или мне снится сон? Предсмертные галлюцинации затухающего сознания?

Стоило сделать шагов двадцать, как я увидел дверь, на которой висела начищенная до блеска латунная табличка: «Его превосходительство генерал-лейтенант Владимир Фёдорович Джунковский».

Похоже, мне сюда! Свернув влево, я взялся за массивную бронзовую ручку с вензелями и потянул дверь на себя.

Она открылась, на удивление, легко. Петли были смазаны на славу.

Моему взору открылась любопытная картина: за большим столом сидел мужчина лет двадцати семи в синей форме. При виде меня он кивнул и указал на следующую дверь.

— Ждут, — проговорил он веско и как будто с ноткой осуждения.

Похоже, этот человек выполнял роль секретаря. Или, вернее, адъютанта. Почему-то именно это слово пришло в голову.

Вообще, вся обстановка наводила на мысль, что я каким-то невообразимым образом очутился веке этак в девятнадцатом.

Не сказав ни слова, я прошествовал через приёмную, потянул на себя дверь и вошёл в просторный кабинет.

За массивным столом красного дерева восседал широкоплечий мужчина в мундире, с крестами на груди и невероятными торчащими в стороны рыжими бакенбардами, похожими на крылья парящей в воздухе хищной птицы.

Орлиный нос, карие глаза, твёрдо сжатые тонкие губы, как у человека, привыкшего командовать, причём не просто по должности, а потому что уверен в своей правоте и знании, что делать.

За спиной у чиновника висел большой портрет бородатого мужчины в зелёном мундире с бриллиантовой звездой на груди. Кажется, это царь Александр Третий, прозванный Миротворцем за то, что при нём не было ни одного вооружённого конфликта. Впрочем, учился я истории давно и многое подзабыл. Мог и ошибиться.

При моём появлении хозяин кабинета стянул с носа пенсне, откинулся на спинку протяжно скрипнувшего кожаного кресла и смерил меня недовольным, даже почему-то осуждающим взглядом.

— Однако вы не торопитесь, — проговорил он укоризненно густым басом и покачал массивной круглой головой.

— Мне только что передали, что вы меня ждёте, — сказал я после паузы.

— Жду, — тут мой собеседник подался вперёд, взял со стола пухлый голубой конверт с кучей штемпелей и протянул мне. — Отвезите это его высокопревосходительству в полицейский департамент. Пётр Николаевич сегодня едет на совещание в министерство, и данные бумаги ему совершенно необходимы.

В тоне Джунковского сквозила откровенная неприязнь как к самому высокопревосходительству, так и к необходимости ему что-то передавать.

Я взял конверт, ощутив его тяжесть. Понимания происходящего нисколько не прибавилось. Я не знал ни куда меня посылают, ни кто такой Пётр Николаевич.

Видимо, мой собеседник принял моё промедление за нежелание действовать, потому что вдруг произнёс:

— В чём дело, господин Мамонтов? Не по вам поручение? Знаю, вы на днях сдали аттестацию, но сейчас нет