Северный ветер - Алекс Крэйтон
— Садись, — произнёс он, указывая на место напротив себя, без всяких церемоний и приветствий. — Феррейра-сан говорил мне о тебе. Ты тот самый чужеземец, который сумел за столь короткий срок жизни здесь, стать сначала самураем, а теперь и хатамото— редкая удача, но значит так суждено. И у тебя недавно родился сын.
— Откуда ты знаешь о моём сыне? — удивился Дмитрий, опускаясь на колени на указанное место.
— О таких вещах говорят птицы, — ответил старик с едва заметной улыбкой, которая, однако, не коснулась его глаз. — А ещё я слышал, что ты ищешь покоя перед долгим путешествием. Это правда?
Дмитрий помедлил, собираясь с мыслями. Откровенность, которую предлагал ему этот старик, была иной, чем та, к которой он привык в разговорах с Феррейрой. Здесь не было ни исповедальности, ни того особого тепла, какое дарил священник. Здесь была простота, почти пугающая в своей прямоте.
— Я не знаю, что такое покой, — признался он. — Я всю свою жизнь, сколько себя помню, что-то искал, куда-то бежал, чего-то добивался… А теперь, когда кажется, что получил всё, чего хотел, чувствую, что внутри меня всё ещё пустота… И я не знаю, что с этим делать.
— Пустота, — повторил Дзёсё, и его голос прозвучал так, будто он произносил самое обыкновенное слово. — Ты думаешь, что пустота — это плохо? Ты думаешь, что в твоей душе должно быть что-то другое — радость, уверенность, цель, может быть, вера?
— Может быть, — неуверенно ответил Дмитрий.
— А что, если я скажу тебе, что пустота — это и есть самое ценное, что у тебя есть? — Старик наклонился чуть вперёд, и его глаза впервые стали более внимательными. — Представь себе чашу. Если она полна вина или чая, ты не можешь налить в неё что-то другое. Только пустая чаша готова принять всё, что ей предложат. Твоя душа, твой ум, твоё сердце — они как эта чаша. Если ты постоянно заполняешь их мыслями, желаниями, страхами, надеждами, они переполняются и уже не могут вместить ничего нового. И ты страдаешь, потому что то, что ты налил в них, оказалось горьким или прокисшим. Но если ты дашь им опустеть — ты дашь им возможность наполниться чем-то подлинным.
Дмитрий молчал, переваривая услышанное. Это не было похоже на проповедь — это была просто констатация факта, такая же простая и очевидная, как то, что вода течёт вниз, а огонь жжёт.
— И как же мне опустошить свою чашу? — спросил он наконец.
— Для начала — перестать пытаться её наполнить. Перестать искать ответы на все вопросы. Перестать бояться того, чего не знаешь. Смотреть на мир, не пытаясь его оценить, не пытаясь его изменить, не пытаясь его понять. Просто быть. Это и есть основа медитации.
Они долго сидели в тишине, и Дмитрий чувствовал, как понемногу в нём начинает утихать та внутренняя суета, к которой он привык за все эти годы. Дзёсё не требовал от него никаких действий, не задавал никаких вопросов — он просто дал ему пространство, чтобы быть, чтобы просто существовать, не думая о том, что будет завтра или что было вчера.
В конце концов старик произнёс:
— Ты не обязан верить ни во что из того, что я говорю. Но если хочешь — приходи снова. Мы можем просто сидеть рядом. Иногда тишина говорит громче, чем слова.
В следующие недели Дмитрий стал регулярно навещать храм Дзёсё. Он не всегда разговаривал со стариком — иногда они просто сидели на циновках в той же маленькой комнате, и Дмитрий учился просто дышать, просто ощущать своё тело, просто смотреть на свет, который проникал сквозь щели в стене, и не пытаться ничего этим светом объяснить. Монах, со своей стороны, иногда произносил короткие, почти отрывистые фразы, которые могли показаться случайными, но в которых Дмитрий постепенно начинал улавливать глубокий смысл.
Однажды, когда они сидели на веранде храма, и Дмитрий смотрел на капли дождя, стекавшие с карниза, Дзёсё произнёс:
— Ты думаешь, что ты — это твоё тело. Что ты — это твоя память. Что ты — это твоё имя, твой титул, твои дела. Но если отнять у тебя всё это, что останется?
— Ничего, — ответил Дмитрий, не задумываясь.
— Именно, — сказал старик, и улыбнулся той самой едва заметной, почти неуловимой улыбкой. — Ничего. А теперь подумай: если в тебе есть «ничего», значит, есть и пространство для всего остального. Ты — не то, что ты имеешь, и не то, что ты делаешь. Ты — то, что остаётся, когда всё остальное уходит.
В другой раз, когда они говорили о предстоящем плавании на север, Дзёсё заметил:
— Ты боишься смерти?
— Не знаю, — ответил Дмитрий честно. — Я думаю, любой человек боится того, чего не знает. А я не знаю, что ждёт меня там, в тех морях.
— Смерть — не враг, Дзимитори. Смерть — как море, в которое мы все в конце концов впадаем, как реки. Но река, которая боится моря, никогда не сможет стать свободной. Она останется в своих берегах, будет течь, но никогда не узнает, что такое быть океаном. Ты хочешь быть свободным? Тогда прими то, что смерть — это часть жизни. И когда ты примешь это, ты перестанешь бояться.
— Но если я перестану бояться смерти, что будет меня двигать? Зачем мне тогда вообще что-то делать?
— Ты делаешь это не ради того, чтобы избежать смерти, — мягко сказал монах. — Ты делаешь это потому, что сама жизнь — это движение. Когда река перестаёт течь, она становится болотом, в котором заводится гниль и комары. Жизнь — это путь, Дзимитори. И если ты будешь идти по нему не из страха, а из любопытства, из радости познания, ты никогда не устанешь. Даже если путь труден.
Эти и многие другие беседы с Дзёсё оставляли в душе Дмитрия странный, глубокий след — он