Северный ветер - Алекс Крэйтон

— Всё это похоже на легенды, — осторожно заметил Дмитрий. — Красивые, но легенды.

— Возможно. А возможно, за этими легендами стоит нечто куда более осязаемое — знание тонких структур самого мира, недоступное обычному человеку ни в моём веке, ни в твоём. И вот тут мы подходим к главному, ради чего я хочу заручиться твоей помощью, а не просто твоим молчанием. По тем записям и архивным документам, что удалось мне собрать в своём времени,— ямабуси хранят в горных пещерах некие знания и, быть может, самые настоящие устройства, оставленные цивилизацией куда более древней, нежели все известные летописи. И я почти уверен, Дмитрий, что среди этих знаний и устройств может отыскаться нечто, самым непосредственным образом связанное с тем самым перемещением во времени, что закинуло сюда и меня, и тебя. Теперь ты понимаешь, что когда я услышал о твоём появление в Москве из самой Японии— то понял, что для меня это тот самый единственный шанс вернуться домой, ну или как минимум получить те неизвестные мне знания, с помощью которых я живя в России этого времени стану сродни Богу.—Он подался вперёд, и в его гладком, лице Дмитрий впервые за весь разговор увидел то напряжённое, почти лихорадочное выражение, что выдаёт человека, годами лелеющего одну-единственную, всепоглощающую цель.

— Помоги мне найти эти горные поселения, — произнёс он, — помоги мне отыскать то, что ищет всякий, кто хоть однажды провалился сквозь время и понял, сколь мало власти у него над собственной судьбой в этом чужом веке. А взамен я обещаю тебе не только молчание о твоей собственной тайне, но и открыть для тебя ту силу, все те знания, что успел накопить за прожитые здесь годы, — силу, которая, поверь мне, тебе ещё весьма пригодится прежде, чем закончится твоя история в этом мире.

Дмитрий молчал долго, глядя то на снятую маску, лежавшую на столе подобно сброшенной коже, то на настоящее лицо своего собеседника — лицо, ставшее для него теперь символом угрозы куда более глубокой и запутанной, нежели простой шантаж или ночное нападение в переулке. За бортом каюты по-прежнему плескалось о борт корабля холодное северное море, безучастное ко всему человеческому.

— Мне нужно подумать, — произнёс он наконец.

— Думай, — кивнул человек без имени, вновь поднимая со стола восковую маску и неторопливо, привычным движением возвращая её на прежнее место. — Времени у нас с тобою, впереди ещё немало — путь до ближайшего японского порта Нагасаки неблизкий. Но помни, Дмитрий: там, откуда явился я, люди научились одному простому правилу, что стоит затвердить и тебе, покуда не поздно, — в этом мире выживает не самый честный и не самый добрый, а тот, кто вернее прочих умеет отличить настоящего союзника от удобной, но недолговечной иллюзии собственной правоты.

«Человек, узнавший чужую тайну, не становится от этого свободнее — он лишь выбирает, каким грузом отныне мерить собственный шаг.»

Дмитрий глядел, как на борту обоих судов теперь, помимо прежней команды да прежней дружины, теснился и куда более многолюдный груз, чем год назад: полсотни стрельцов при Аргамакове, писцы Посольского приказа, Тимофей Юрьевич со своими людьми, торговые гости во главе с Шориным, — и оттого оба корабля, прежде казавшиеся Дмитрию достаточно просторными, теперь, набитые людьми и поклажей до последнего свободного угла, напоминали скорее переполненный караван-сарай, чем военные суда.

Стоя у борта в тот час, когда архангельский берег превратился уже в едва различимую полосу на горизонте, поймал себя на мысли, что расстаётся теперь с землёю русской с чувством, куда более сложным, чем то, что владело им при первом отплытии из Ураги более года назад. Тогда он покидал берег, ещё толком не зная, что ждёт его впереди, — теперь же он оставлял за кормой землю, что успела стать ему второй родиной наравне с Японией, землю, где остались его собственное поместье, его люди, его память о государевом приёме да о зимних вечерах в тесном кругу именитых бояр и воевод.

— Тяжело покидать край родной? — спросил его негромко Тимофей Юрьевич, приблизившись к борту с той же неспешной обстоятельностью, что была свойственна ему во всяком деле, и тоже вглядываясь в тающую вдали полосу берега.

— Тяжело, Тимофей Юрьевич, — честно отвечал Дмитрий, — да только у меня теперь, почитай, два края родных, и оба тянут к себе с равной силой. Такая уж, видно, судьба моя вышла — надвое разделённая.

— Не всякому такая судьба выпадает, — заметил боярин с той спокойной рассудительностью, что позволяла ему видеть в самых причудливых поворотах чужой жизни лишь очередное проявление промысла Божьего, — да и не всякий, я чаю, сумел бы её достойно вынести. Ты вынес, боярин, — стало быть, есть в тебе сила, какой иным недостаёт. Даст Бог, обе твои родины ещё возрадуются делам твоим не единожды.

— Дай-то Бог, — отвечал Дмитрий, и оба они замолчали, глядя, как последняя полоска русского берега растворяется наконец в туманной дымке горизонта, уступая место одной лишь бескрайней, вздымающейся мелкой зыбью воде.

Первые недели пути прошли для всей этой разношёрстной, спешно свыкающейся друг с другом компании в том особом, полном взаимного любопытства и настороженности притирании, что неизбежно возникает всякий раз, когда людям разных языков, разных обычаев и разной воинской выучки приходится делить одну палубу да один запас пресной воды на много месяцев вперёд. Стрельцы, поначалу косившиеся на молчаливую, неулыбчивую самурайскую дружину с той же смесью почтения и подозрительности, с какой смотрели на неё и московские зеваки год назад, мало-помалу свыклись с новыми соседями настолько, что Хатта однажды, к немалому изумлению Дмитрия, продемонстрировал десятнику стрелецкому Бахтеярову несколько приёмов владения мечом, а тот в свою очередь показал Такэде да Морите, как заряжать да чистить пищаль, — и оба этих ремесла, столь несхожих меж собою, вызвали у противоположной стороны такое же почтительное удивление, с каким некогда взирал сам Дмитрий на диковины японского ремесла, впервые оказавшись на этом берегу.

— Занятно, боярин, — заметил как-то Аргамаков, наблюдая за одним из таких обменов ремеслом на шкафуте, — люди твои клинком владеют так, что иному стрелецкому сотнику впору у них поучиться, а нашего же брата, стрельца, за пищаль